покорном молчании рядом с животным, и знание того, что сейчас должно произойти.
Игорь вернулся. Не один. С ним был Равшан. Они шли не спеша, уверенно, как хозяева, обсуждая что-то на ломаном русском. Равшан жестикулировал, показывая на овцу, потом на Алёну. Игорь кивал, ухмыляясь.
Коля пригнулся, сделав себя меньше в тёмном проёме окна, но не отвёл глаз. Его дыхание стало частым, поверхностным. Он ненавидел их. Он хотел, чтобы они сдохли. И в то же время его взгляд жадно выхватывал детали: как Игорь взял мать за локоть, повёл её к открытому сараю рядом с загоном; как Равшан затолкал туда же овцу, хлопнув её по крупу.
Дверь сарая закрылась. Коля видел только щель под ней и тусклый свет, вероятно, от фонаря. Он видел тени, двигающиеся за грязным стеклом маленького окошка. Его сердце колотилось так, что звенело в ушах.
Он не думал. Тело думало за него. Рука сама потянулась вниз, к ширинке джинсов. Пальцы нашли молнию, дрожа, расстегнули её. Шорох ткани был оглушительно громким в тишине кухни. Он прислушался — снаружи пёс всё так же сопел, но не лаял.
Его рука залезла внутрь, под ткань трусов. Прикосновение к собственной горячей, уже напряжённой плоти заставило его выдохнуть стоном. Стыд обжёг его, как кипяток, но не остановил. Это было сильнее. Сильнее страха, сильнее отвращения. Это был голод, извращённый и точный.
В сарае что-то происходило. Тени слились. Одна, высокая и прямая — мать. Другая, низкая, на четырёх ногах — животное. Игорь и Равшан двигались вокруг них, направляя, указывая. Коля не видел деталей, но его мозг достраивал их. Ярко. Чётко. Он видел, как должны опускаться её руки. Как должно касаться шерсти её лицо. Что они могли заставить её сделать губами.
Его кулак сжался вокруг своего члена. Движение было резким, почти грубым. Трение кожи о кожу, сухое ещё, причиняло боль, но и эта боль была частью этого. Он прижался лбом к холодному стеклу, глаза зажмурил, но картинки не исчезали. Они горели под веками.
Он представил её выражение лица. Не то пустое, отрешённое, что было у окна. А другое. Униженное. Покорное. То, что он видел у Насти в сарае. То, что рождалось, когда ломалась воля. Его мать. Гордая Алёна Викторовна, которая била грушу в карате до седьмого пота, которая смеялась громко и вела отца за собой.
Его движения ускорились. Ладонь стала влажной. Он представил звуки, которые не слышал: её прерывистое дыхание, блеяние овцы, низкие, довольные голоса мужчин. Он представил запах — шерсти, пота, её духов, которые она, наверное, уже не носила.
В сарае свет замигал. Одна из теней — материнская — опустилась на колени. Чёткий, недвусмысленный силуэт. Коля издал хриплый звук, похожий на рыдание. Его позвоночник выгнулся. Волна накатила из глубины, грязная, липкая, неотвратимая.
Он кончил. Молча, судорожно, в свою же ладонь. Тепло разлилось по пальцам, по животу. Сразу же нахлынула пустота. Острая, леденящая. Он открыл глаза. В сарае свет был теперь неподвижен. Тени разъединились.
Он отдернул руку, как от огня. Смотрел на блестящую, липкую жидкость на своей коже при тусклом свете из окна. От неё шёл запах. Его запах. Смешанный с запахом пыли и отчаяния этой кухни.
Снаружи скрипнула дверь сарая. Вышла сначала овца, потом Алёна. Она шла, не оглядываясь, прямой, почти деревянной походкой. Её волосы были в беспорядке. На тёмной кофте, на плече, белело пятно — кусочек соломы или пуха. Игорь вышел следом, что-то говоря ей вслед, но она не обернулась.
Коля наблюдал, как она пересекает двор, исчезает в темноте возле их флигеля. Его тело остывало. Стыд накрыл с головой, тяжёлый и
Моя бурная молодость