диким напряжением. Её руки, тонкие, как прутики, дрожали. Грудь, маленькая и недавно начавшая формироваться, мешала, касаясь холодного пола. Каждое касание посылало странный, щекотный разряд в живот. Она делала их, упираясь лбом в бетон, бормоча про себя строевые команды из прошлой жизни. «Раз. Два. Вдох. Выдох. Не сдаваться, сука.»
Потом приседания. Опускаясь, она чувствовала, как напрягаются мышцы бёдер, ягодиц. Как влага, ещё не высохшая, делает каждое движение ощутимым, трение ткани о кожу. Её щёки горели. Она видела его краем глаза — он не смотрел, но был aware, присутствовал. Её унижение было частью тренировки.
Когда она взяла в руки самую лёгкую трубу, имитируя жим, мышцы спины и живота напряглись до боли. И в этой боли, в этом жжении, снова пробежал тот предательский импульс. Напряжение рождало ответную волну тепла. Её тело, изнасилованное, оплодотворённое, биологически настроенное на выживание через подчинение, интерпретировало физическую нагрузку как нечто родственное акту доминирования. Оно реагировало. Готовилось.
«Хватит.» — сказал он, не глядя. Она опустила трубу, её руки тряслись. Вся она была мокрая от пота, одежда прилипла к спине, к груди. Дышала, как загнанный зверь, широко открыв рот. И сквозь усталость, сквозь боль в мышцах, она чувствовала это. Тупая, навязчивая пульсация внизу живота. Желание. Простое, физиологическое. Тело требовало завершения того, что начала карта.
Она стояла, опустив голову, и ненавидела каждую клетку этого хрупкого, изящного каркаса. Ненавидела лёгкие, которые не могли набрать достаточно воздуха. Ненавидела бёдра, которые дрожали от усталости. Ненавидела эту влажную, тёплую щель между ног, которая была центром всего её унижения и, как оказалось, центром её нового существования.
«Вода в углу. Умойся.» — бросил он.
Она побрела к ведру с застоявшейся водой, зачерпнула пригоршней, провела по лицу. Вода была ледяной. Она надеялась, что холод заглушит огонь внутри. Но нет. Он лишь сделал контраст острее. Её кожа под одеждой пылала.
Вечер опустился над подвалом, принесли с собой сырость и густые тени. Хозяин зажёг ещё одну свечу, углубился в разбор какого-то механизма. Настя сидела в своём углу, прислонившись к стене. Она пыталась анализировать карту, которой только что стала, пыталась планировать. Арсенал. Оружие. Путь к силе.
Но мысли расползались. Её внимание приковывало к себе тело. Оно болело после тренировки — хорошая, знакомая солдату боль. Но под ней, как подводное течение, плыло другое. Зуд. Тянущее ощущение в глубине таза. Соски, которые всё ещё были твёрдыми и чувствительными к прикосновению ткани. Она скрестила ноги, пытаясь создать давление, унять это. Но давление лишь усилило ощущения.
Она вспомнила его руки на себе. Грубые пальцы на ключице. Ладонь на животе. И её собственная, немедленная, влажная реакция. Это было хуже изнасилования тварями. Хуже наказания. Потому что это исходило из неё самой. Её собственная плоть предавала её идею о себе. Виктор Громов умирал в этой тишине, захлёбываясь в гормональном приливе четырнадцатилетней девочки.
Она закрыла глаза. Внутри было неспокойно. Не только из-за похоти. Там, в утробе, что-то двигалось. Не сильно, не больно. Просто... присутствовало. Изменялось. Браслет на её запястье молчал, но она знала — процесс идёт. Она была картой, на которой шла война, и полем боя одновременно.
Отчаяние подкралось тихо, как вода. Оно заполнило все щели, оставленные яростью. Что, если это всё? Что, если солдат умрёт, а останется только это — тело, реагирующее на прикосновения, плодящее внутри себя чужое, жаждущее даже того, что его унижает? Она сжала кулаки, вонзила ногти в ладони. Боль была ясной, чистой. Ей можно было доверять.
«Не спишь?» — голос Хозяина прозвучал из темноты. Он не подходил. Просто констатировал.
«Нет.» — её собственный голос показался ей писклявым и слабым.
Любовник на троих