прижалась к её пульсу. — И теперь ты знаешь. Ты видела гнездо. Значит, ты либо со мной, либо — удобрение. Выбирай.
— Я... — её голос сорвался. Глаза бешено метались, ища выход в кромешной тьме за лучом фонаря. Выхода не было. Только вода, трубы и пульсирующее тело за спиной.
— Твои дочки наверху, — напомнил он тихо, почти ласково. — Алиска уже попробовала, что такое закон Клыка. Полинку ждёт очередь. Или не ждёт. Всё зависит от мамы.
Ярость, горячая и слепая, хлынула в неё. Её тело, годами отточенное в спаррингах, напряглось для удара. Колено — в пах. Основание ладони — в кадык. Она просчитала траекторию за долю секунды.
И обмякла.
Потому что увидела в его глазах не вызов, а ожидание. Он ждал этой ярости. Он её спровоцировал. Чтобы было за что сломать окончательно.
— Что ты хочешь? — выдохнула она, и голос её был чужим, сдавленным.
В ответ он просто толкнул её. Несильно. Но точно. Она споткнулась о шланг, фонарь выронила из рук. Он упал в воду, свет замерцал под поверхностью, окрашивая всё в сумасшедшие, прыгающие тени. Виктор шагнул вперёд, наступая на луч, погружая их в полумрак.
— Хочу посмотреть, — сказал он. — На что годится наша участковая. Не в форме. Не с жетоном. Голая.
Оксана замерла. Ледяная волна прокатилась от макушки до пят. — Нет.
— Тогда кричи, — пожал плечами Виктор. Он начал расстёгивать свою потрёпанную камуфляжную куртку. Медленно. — Позови своих дочек на помощь. Давай. Пусть спустятся. Увидят это. Увидят, как мама выбирает между своей гордостью и их шкурой.
Горло её сжалось. Крик застрял где-то глубоко внутри, превратившись в беззвучный спазм. Она стояла, сжав кулаки, ногти впивались в ладони, проступала влага — кровь или пот. Сверху, сквозь перекрытия, донёсся приглушённый смех. Мужской. Чужой.
Виктор сбросил куртку на сухую трубу. Потом взялся за пряжку ремня. Металл звякнул в тишине.
— Сама, — сказал он. — Или я порву. Выбор есть, Волкова. Маленький, но есть.
Слёзы, жгучие и ядовитые, подступили к глазам. Она их не выпустила. Сглотнула и их, вместе с комом унижения. Её пальцы, одеревеневшие, потянулись к пуговицам рубашки. Движения были механическими, как у робота. Щёлк. Щёлк. Щёлк.
Холодный, сырой воздух подвала коснулся кожи груди, живота. Она сбросила рубашку, стояла в лифчике и штанах, покрытая мурашками. Её тело, подтянутое, сильное, с чёткими линиями мышц, казалось сейчас не оружием, а просто мясом. Уязвимым.
— Всё, — приказал он, не отрывая взгляда.
Она расстегнула бюстгальтер. Ткань соскользнула, обнажив грудь. Соски сразу же затвердели от холода и страха. Она зажмурилась.
— Смотри на меня, — его голос прозвучал прямо перед ней. Он уже подошёл. — Я сказал — смотри.
Она открыла глаза. Его лицо. Шрам над бровью. Холодные, оценивающие глаза, которые скользнули вниз, по её телу, изучая каждую деталь. Не с вожделением. С интересом охотника, разделывающего тушу.
Его рука поднялась. Она вздрогнула, ожидая удара, щипка, боли.
Он просто провёл тыльной стороной пальцев по её ключице. Медленно. От плеча к центру. Кожа под его прикосновением горела.
— Сильная, — пробормотал он, как бы про себя. — Выносливая. Хорошая самка. Жаль, старая уже.
Унижение ударило, как пощёчина. Она стиснула зубы, чтобы не зарычать.
— Штаны, — напомнил он.
Она расстегнула ширинку, стянула полицейские брюки вместе с нижним бельём. Стояла перед ним полностью голая, в луже ледяной воды, дрожа мелкой, предательской дрожью. Руки instinctively прикрыли лоно. Он хмыкнул.
— Руки прочь. Я должен видеть товар.
Она опустила руки, сжав их в кулаки по швам. Её взгляд упёрся в его грудь. В тёмные волосы, шрамы, грязь под ногтями.
Нас имел вдвоём за один раз