так сильно, что она вскрикнула от боли. Лицо его исказилось от отвращения.
— Не трогай меня, — процедил он сквозь зубы, отталкивая её. — Ты думаешь, это поможет? После того, как ты... как ты выгибалась перед ними? В этом белье? Оно теперь выглядит как тряпка для шлюхи.
Она упала на кровать, свернувшись в комок, и зарыдала — громко, безудержно, но он просто вышел из комнаты, хлопнув дверью. Каждое её прикосновение, каждая попытка ласки только усиливала его отторжение. Она пыталась готовить его любимые блюда — борщ с чесночными пампушками, котлеты по-киевски, — но он ел молча, уставившись в тарелку, и отодвигал стул, когда она садилась рядом. Ночи проходили в тишине: она в спальне, он на диване, и только иногда из-за стены доносился её тихий плач, который он заглушал наушниками с музыкой. Две недели — и ни одного объятия, ни одного поцелуя, ни одного слова теплее, чем «передай соль». Вадик чувствовал себя разбитым, но гордым в своей боли: он не мог простить, не мог забыть, как она предлагала себя так легко, так жадно.
Потом, примерно через месяц, лёд начал медленно таять — не полностью, а тонкими трещинами, которые позволяли дышать чуть свободнее. Они стали разговаривать — коротко, о работе, о погоде, о том, что нужно купить в магазин. Оксана могла теперь обнять его за плечи, когда он сидел за столом, и он не отстранялся сразу, а терпел несколько секунд, чувствуя тепло её тела сквозь тонкую ткань рубашки. Её прикосновения больше не вызывали мгновенного отвращения — только глухую, ноющую боль внутри. Он даже позволял ей поцеловать себя в щёку на прощание перед работой, но это было механически, как ритуал. Спать вместе он не мог. Ни в коем случае. Мысль о том, чтобы лечь в одну постель, обнять её, почувствовать её кожу под ладонями, вызывала в нём приступ тошноты. Секс был вообще запретной темой — он даже не думал об этом, закрывая глаза и отворачиваясь, когда она проходила мимо в халате.
Внутри Вадика всё кипело от обиды, которая не утихала, а только набирала силу, как инфекция. Его бесило, что Оксана — его Оксана, скромная, сдержанная, которая годами отказывала ему даже в намёке на что-то большее, чем миссионерская поза, — так быстро, так легко отдала бандитам то, в чём всегда отказывала ему. Попка, которую она никогда не позволяла ему даже потрогать по-настоящему, вдруг стала доступной для них — для этих мерзких, волосатых животных с татуировками. Он вспоминал, как она выгибалась, как просила «разъебите мою девственную жопу», и желчь подкатывала к горлу. А глотание? Ни разу за все годы брака она не проглотила его сперму — всегда отстранялась, морщилась, предлагала вытереться салфеткой. А им — им она вливала свою порцию за порцией в его собственный рот, с полным ртом чужого, с привкусом их дерьма на языке. «Как она могла? — думал он, лёжа ночами на диване. — Так просто, так блядски».
Ещё сильнее его ранило сравнение размеров. Он видел их — мельком, в те ужасные минуты, когда она сосала и трахалась. Их члены были огромными, толстыми, минимум в два раза больше его собственного, который теперь казался ему жалким, детским. «Она кончала от них, — шептал он себе в темноте, сжимая кулаки. — Кричала, выгибалась, текла. А от меня... от меня она даже не стонала по-настоящему последние годы. Теперь она испорчена. Теперь ей нужны только большие. Меня она никогда не почувствует так, как их». Эта мысль жгла его самолюбие, как кислота, превращая
Черный пояс