в глубине души знала: если бы пришлось повторить, она сделала бы то же самое. Ради него. Ради того, чтобы он дышал, жил, даже если теперь ненавидел её за это. Любовь её была такой — тихой, жертвенной, готовой на всё. А его — раненой, гордой, не способной простить видимость предательства.
Так и лежали они в разных комнатах одной квартиры, разделённые не стеной, а пропастью, которую ночь в избе вырыла между ними. За окном шумел город — машины, редкие голоса прохожих, — но внутри их дома царила тишина, полная невысказанных слов, невыплаканных слёз и неутихающей боли. Утро следующего дня обещало быть таким же — молчаливым, холодным, полным фальшивых улыбок для внешнего мира. Но пока ночь длилась, каждый из них боролся со своими демонами в одиночку, и ни один не знал, сколько ещё времени потребуется, чтобы хотя бы взглянуть друг на друга без этого жгучего привкуса на языке.
Так продолжалось две недели — две недели, которые растянулись в вязкую, удушливую вечность, где каждый день был пропитан молчанием, как воздух в их хрущёвке пропитан запахом старых обоев и пыли. Вадик не мог даже случайно задеть Оксану плечом в узком коридоре квартиры. Стоило ей приблизиться, как он отшатывался, словно от раскалённого железа, а в глазах его вспыхивала смесь брезгливости и боли — той самой, что не давала ему спать по ночам. Для него она теперь была не женой, а чем-то испачканным, запятнанным, нечистым. Он видел перед собой не Оксану, с которой когда-то делил первые поцелуи и мечты о будущем, а ту женщину из избы — голую, извивающуюся в пыли, с губами, блестящими от чужой спермы, с телом, которое принимало в себя всё, что предлагали четверо чужаков. «Грязная, — думал он, глядя, как она моет посуду на кухне, и отводил взгляд. — Мерзкая. Как будто на ней до сих пор их отпечатки». Даже её запах — привычный, лёгкий аромат ванильного шампуня — теперь казался ему пропитанным тем, чужим, тяжёлым мускусом бандитского пота и семени. Он спал на диване в зале, свернувшись под тонким пледом, и каждую ночь просыпался от кошмаров, где её стоны эхом отдавались в ушах.
Оксана чувствовала это каждой клеткой тела. Она ходила по квартире как тень, с опущенными плечами, с глазами, красными от постоянных слёз, которые она пыталась скрыть. По вечерам она молила его — тихо, надрывно, опускаясь на колени прямо у дивана, где он лежал с телефоном в руках, делая вид, что смотрит новости.
— Вадик, милый... прости меня, — шептала она, голос её дрожал, как осенний лист на ветру. — Я не могла иначе. Я делала это только ради тебя... ради того, чтобы ты остался живым. Посмотри на меня, пожалуйста. Я твоя. Всегда была твоей.
Она унижалась без остатка: хватала его руку, прижимала к своей щеке, целовала пальцы, хотя он вырывал их резко, как от огня. Однажды вечером, когда он вернулся с работы, она ждала его в спальне — в том самом чёрном кружевном белье, которое купила когда-то для их годовщины, но так и не решилась надеть. Тонкая ткань обтягивала её груди, подчёркивая соски, трусики-стринги едва прикрывали то, что теперь казалось ему осквернённым. Она стояла у двери, пытаясь улыбнуться соблазнительно, но в глазах её была только отчаянная мольба.
— Возьми меня... как раньше, — прошептала она, подходя ближе, проводя рукой по его груди. — Я хочу почувствовать тебя. Только тебя. Дотронься до меня, Вадик. Пожалуйста...
Её пальцы скользнули ниже, к его ремню, но он схватил её за запястье
Укрощение звезды Глава первая