Матушка встала с кресла и подошла ближе. Я видел её юбку у самого края лавки.
— Чтоб слушался! — приговаривала она в такт ударам. — Чтоб покорным был! Чтоб не смел перечить! Чтоб всех женщин почитал, как Госпожей! Чтоб на коленях стоял перед нами!
— Буду! — кричал я сквозь слёзы. — Всё буду! Маменька, простите! Я раб ваш! Я раб! Ой, больно! Госпожи, простите меня!
Я услышал смешки — девушки за моей спиной перешёптывались и хихикали. От этого стыд становился ещё нестерпимее, но и слаще одновременно. Они видели меня таким — голым, беспомощным, рыдающим под розгами. И это зрелище их забавляло.
Я лежал, сотрясаясь от рыданий, и чувствовал, как кровь пульсирует в каждой полосе на теле. Боль не отпускала, но в ней было что-то очищающее, освобождающее.
— Посмотрите на него, — услышал я голос графини Воронцовой. — Совсем мальчик ещё, а уже учится покорности. Моим дочерям это на пользу пойдёт — видеть, как надо воспитывать мужей.
— Представляю, как буду своего пороть, — зазвенел молодой голосок — кажется, Наталья, моя кузина. — Чтоб смирный был как этот.
Девушки засмеялись.
— Продолжай, Варвара, — скомандовала матушка.
Удары посыпались снова. Я уже не кричал — я выл в голос, не стесняясь слёз, не пытаясь казаться сильным. Какая там сила! Я был ничтожеством, рабом, куском мяса под женскими розгами, и это было моё истинное место.
— Семьдесят пять... семьдесят шесть...
— Маменька! Госпожи! — захлёбывался я. — Простите раба вашего! Недостоин я! Простите! Я всё понял! Всё!
— Что понял? — властно спросила матушка.
— Что я ничто перед вами! Что вы — Госпожи! Что я должен служить вам и ноги ваши целовать! Что без вас я — ничтожество!
— Девяносто... девяносто один...
— Молодец, — услышал я сквозь пелену боли голос тётушки. — Хорошо говорит. Видно, что искренне.
Наконец, после сотого удара, Варвара остановилась. Я слышал её тяжёлое дыхание — она устала не меньше моего.
— Всё, — сказала она. — Сто.
Я лежал, не в силах пошевелиться. Спина и ягодицы горели так, словно меня окунули в кипяток. По ногам текла кровь — тонкими струйками из лопнувшей кожи.
— Встань, — приказала матушка.
Я попытался подняться, но ноги не слушались. Скатился с лавки на пол и остался стоять на коленях — единственное положение, которое сейчас казалось возможным. Штаны по-прежнему были спущены, и я стоял голый перед всеми этими женщинами, залитый слезами и кровью, дрожащий и несчастный.
Но в душе моей был покой.
— Подойди к Варваре, — велела матушка.
Я подполз на коленях к моей Госпоже. Она стояла, опустив руку с розгами, и смотрела на меня сверху вниз. Я взял эту руку — сильную, тёплую, ещё хранящую жар от работы — и прижался к ней губами. Поцеловал ладонь, которой меня секла. Поцеловал пальцы, сжимавшие розги.
— Благодарю тебя, Госпожа, — прошептал я. — За науку.
Варвара чуть заметно кивнула и отошла в сторону.
— Теперь ко мне, — позвала матушка.
Я подполз к её ногам. Она сидела в кресле, выставив вперёд маленькую ножку в изящной туфельке. Я склонился и поцеловал туфельку. Потом — вторую. Потом прижался лицом к её коленям и замер, сотрясаясь от беззвучных рыданий.
В гостиной повисла тишина — а потом раздались аплодисменты.
Дамы хлопали. Тётушка Вера Николаевна — с чувством, графиня Воронцова — сдержанно, но одобрительно. Девушки — кто весело, кто задумчиво, кто с лёгкой завистью во взгляде.
— Браво, Анна! — воскликнула тётушка. — Прекрасное воспитание! Я непременно заведу такое же у себя
Голодный щенок