— И мы подумаем, — поддержала графиня. — Мои дочери должны уметь управлять мужьями. А лучший способ управления — розги.
Я слышал это, лёжа у ног матери, и чувствовал, как слёзы счастья смешиваются со слезами боли. Я сделал это. Я выдержал. Я доказал свою преданность.
— Варвара, уведи его, — распорядилась матушка. — Обработай раны чем-нибудь. И спать уложи. Завтра он мне понадобится — благодарить гостей за внимание.
Варвара помогла мне подняться. Я кое-как натянул штаны, морщась от боли, и, шатаясь, вышел из гостиной под всё ещё звучащие аплодисменты и одобрительные возгласы женщин.
В моей комнате, лёжа на животе и чувствуя, как Варвара смазывает мои раны какой-то пахучей мазью, я улыбался.
— Доволен, раб? — спросила она тихо.
— Да, Госпожа, — прошептал я. — Это был лучший день в моей жизни.
Она усмехнулась и легонько шлёпнула меня по здоровому месту.
— Спи. Завтра будет новый день. И новая наука.
Я закрыл глаза, прижимая к груди Её старые туфли, и провалился в сон без сновидений — тяжёлый, целительный, полный покоя.
Я был счастлив. Я был рабом.
***
Я проснулся оттого, что солнце светило прямо в глаза. Сквозь штору пробивался яркий луч, рисовавший на полу золотую дорожку. Первым чувством было облегчение — боль ушла, превратившись в тупую, тянущую тяжесть внизу спины. Я осторожно пошевелился — и тут же вспомнил всё. Вчерашний день. Гостиную. Семь пар женских глаз. Сто ударов. Аплодисменты.
Я улыбнулся, уткнувшись лицом в подушку.
Рядом, на тумбочке, стоял стакан с водой и лежала записка, выведенная крупным, размашистым почерком Варвары: «Умыться, одеться, причесаться. В полдень быть в малой гостиной. Гости ещё здесь. Маменька велела благодарить».
Я сел на кровати, морщась от боли, и посмотрел на часы. Половина одиннадцатого. Успеваю.
В малую гостиную я вошёл ровно в полдень. Сердце колотилось, но не от страха — от предвкушения. Я знал, что увижу их снова. Тех, кто вчера смотрел на моё унижение.
Дамы сидели вокруг низкого столика с чашками и пирожными. Тётушка Вера Николаевна и графиня Воронцова о чём-то беседовали с матушкой в углу, а девушки — мои кузины Оля и Наталья, и три сестры Воронцовы, Анна, Софья и Екатерина — заняли диван и кресла у окна.
При моём появлении разговоры стихли. Все взгляды обратились на меня.
Я подошёл к матушке, опустился на колени и поцеловал ей руку.
— Благодарю вас, маменька, за вчерашнее. За науку. За заботу.
Матушка удовлетворённо кивнула и погладила меня по голове.
— Встань. Теперь поблагодари гостей за то, что почтили нас своим вниманием.
Я повернулся к тётушке и графине, снова опустился на колени и поклонился.
— Благодарю вас, дорогие гости, за то, что присутствовали. За ваше внимание и... и одобрение. Для меня это очень важно.
Тётушка Вера Николаевна расцвела в улыбке.
— Ах, какой воспитанный мальчик! Анна, ты права — розги творят чудеса. Мой Петенька тоже таким станет, дайте срок.
Графиня Воронцова чуть склонила голову, принимая благодарность.
— Похвальное смирение, молодой человек. Редкое в наши дни качество.
Я поднялся с колен и хотел уже удалиться, но тут раздался голос — звонкий, насмешливый, чуть вызывающий:
— А с нами, Илья, вы не хотите поговорить?
Это была Софья Воронцова. Шестнадцати лет, с тёмными, почти чёрными глазами и дерзким изгибом губ. Она смотрела на меня с таким выражением, от которого у меня внутри всё перевернулось.
Я замер, не зная, что ответить. Матушка пришла на помощь:
— Илья, побудь с барышнями. Они хотели задать тебе несколько вопросов. Я уверена, ты ответишь с должной почтительностью.
— Слушаюсь, маменька, — поклонился я.
Матушка, тётушка и графиня удалились в соседнюю комнату, оставив меня наедине
Когда я плохо себя веду