чувствовала себя опустошённой, использованной и до странного… никчёмной. Её «дерзкий» план обернулся полным крахом. Она получила то, о чём просила, но вместо триумфа и страсти получила холодный, профессиональный трах, как будто её просто «прокачали» на тренажёре.
Она натянула трусики, чувствуя, как сперма Палыча уже пропитывает ткань, и тихо, почти шёпотом сказала:
— Поняла…
Палыч даже не поднял головы от бумаг.
— Тогда до завтра. И не опаздывай.
Стася вышла из тренерской, прикрывая дверь. Между ног у неё всё пульсировало, было мокро и горячо, но внутри — только горькая пустота и странное, новое уважение к этому человеку, который даже во время секса остался непробиваемым тренером.
Теперь она точно знала: в следующий раз она будет играть так, чтобы никогда больше не приходить к нему с подобной просьбой… или, наоборот, чтобы прийти снова — и всё-таки заставить его потерять этот проклятый профессионализм.
Вечерний воздух был холодным и колючим, но Стася почти не чувствовала его на лице. Она шла через пустой школьный двор, медленно, будто каждый шаг требовал отдельного усилия. Слёзы текли по щекам сами собой — горячие, солёные, непрерывные. Она не всхлипывала, не рыдала в голос. Просто плакала тихо, беззвучно, и от этого было ещё тяжелее.
Внутри всё горело и ныло. Между ног ощущалась тупая, влажная тяжесть — сперма Палыча до сих пор медленно вытекала из неё, пропитывая трусики и напоминая о том, что только что произошло. Но боль была не в теле. Боль была гораздо глубже.
«Так её ещё никто не ебал».
Она вспомнила всех, кто был до этого.
Пацаны из параллельного класса — те всегда торопились, краснели, дрожали руками, шептали какую-то глупую романтическую чушь и смотрели на неё, как на богиню. Они кончали быстро, часто даже не успев толком войти, и потом лежали с виноватыми глазами, будто совершили святотатство.
Потом был тот извращенец в парке прошлым летом — липкий, потный, с тяжёлым дыханием и грязными словами. От него веяло животным, опасным желанием, от которого хотелось бежать и одновременно было страшно и возбуждающе.
Сосед дядя Серёжа, который однажды зажал её в подъезде поздно вечером — пьяный, грубый, с перегаром и жадными руками. Он лапал её, шипел похабщину и пытался засунуть пальцы ей в трусы, пока она вырывалась и плакала. Там была грязная, животная похоть, от которой потом три дня хотелось отмываться с хлоркой.
Даже те, кто пытался взять её силой, были понятны. Они были рабами своего желания. Они теряли голову, дрожали, рычали, умоляли или угрожали — но всё равно зависели от неё. От её тела. От её молодости. От её «нет» и «да».
А Палыч…
Палыч не зависел ни от чего.
«Правда профи», — горько подумала она, и от этой мысли её передёрнуло так сильно, что она остановилась посреди двора.
Он не потерял контроль. Не задрожал. Не застонал ей в ухо. Не схватил её за волосы и не назвал шлюхой. Он просто вошёл в неё и отработал. Ровно, глубоко, технически безупречно. Как делал бы дополнительные подходы на тренажёре. Как проверял бы работу мышц. Как исправлял бы неправильную технику прыжка.
Он не взял её душу. Не взял её девичью гордость. Он просто проигнорировал их существование.
Для него её киска была такой же функциональной частью тела, как коленный сустав или бицепс. Инструментом, который нуждался в коррекции. Материалом, который требовалось «прокачать».
— Сволочь… какая же ты сволочь, Палыч, — прошептала Стася, вытирая лицо рукавом куртки. Голос дрожал. — Ты даже не захотел меня по-настоящему…
Она вдруг с пугающей ясностью поняла, что Ира была абсолютно права.
Это было самое страшное наказание из всех, которые он мог придумать.
Моя жизнь