киска слегка скользила по дереву. Каждый раз, когда она переворачивала страницу или писала длинную формулу, она чувствовала, как работают мышцы таза, как напрягается и расслабляется промежность.
— Это просто мясо, — тихо прошептала она себе под нос, чертя аккуратный график. — Моя пизденка — это не мед и не сокровище. Это центр тяжести. Мышцы. Инструмент.
Стыд окончательно испарился. На его месте осталась холодная, прозрачная, почти хирургическая сосредоточенность. Палыч добился своего: он сломал в ней «девочку», которая привыкла быть желанной, и начал выковывать игрока. Жёсткого, дисциплинированного, владеющего своим телом.
Стася сидела в одной только футболке, с широко расставленными ногами, полностью голой ниже пояса, и делала уроки. Её пизденка лежала открытой на жёстком стуле, иногда слегка потираясь о дерево при движениях. Она чувствовала каждое прикосновение воздуха, каждое сокращение мышц — и это больше не смущало её. Это было частью тренировки.
Она впервые в жизни по-настоящему ощущала, что владеет собой.
Не как объект чьих-то желаний. Не как «красотка Стася».
А как центр тяжести своей собственной жизни.
Завтра в зале она будет играть по-новому. И если Палыч снова решит «настроить» её — она будет готова. Потому что теперь она понимала: её тело — это не награда и не слабость. Это инструмент. И она научится им пользоваться лучше всех.
Щелчок замка в прихожей прозвучал резко, как выстрел в тишине квартиры. Стася даже не вздрогнула. Она продолжала спокойно переставлять тарелки с горячим ужином на стол — рис с курицей, салат, нарезанный хлеб. На ней была только одна длинная спортивная футболка, свободно болтающаяся на теле. Ни трусиков, ни штанов. Голая ниже пояса. Босая.
При каждом её движении полы футболки слегка расходились, полностью открывая гладкую, всё ещё чувствительную после сегодняшнего дня киску и крепкие, округлые ягодицы.
— Стася, мы дома… — начал отец, заходя на кухню первым, и осёкся на полуслове.
Мать, шедшая следом, выронила сумку. Пакет с продуктами глухо ударился о линолеум, и по полу покатилось красное яблоко.
В кухне повисла тяжёлая, звенящая тишина. Только шкварчало масло на остывающей сковороде.
— Станислава… — голос матери сорвался на хриплый шёпот. — Что это такое? Где твоя одежда? Почему ты… стоишь перед нами… голая?!
Отец резко отвернулся к окну. Его лицо залилось густым, багровым румянцем. Он выглядел так, будто его самого раздели догола посреди улицы.
Стася спокойно поставила тарелку перед отцом и слегка наклонилась, чтобы поправить вилку. Футболка задралась выше, полностью обнажив её гладкую, розовую пизденку под ярким светом кухонной люстры. Нежные губы слегка блестели — то ли от остатков душа, то ли от воспоминаний о сегодняшнем «массаже» и трахе.
— Ужинайте, — сказала она ровным, спокойным голосом. — Мам, садись, пока не остыло.
— Ты что, с ума сошла?! — наконец взорвалась мать, обретая голос. — Немедленно иди и оденься! Это… это непристойно! Ты стоишь перед отцом совершенно голая! Что за извращение?!
Стася медленно выпрямилась. В её глазах не было ни стыда, ни подросткового бунта, ни привычной дерзости. Только холодное, почти взрослое спокойствие.
— Непристойно — это когда ты не контролируешь своё тело, мама, — произнесла она тихо, но очень чётко, почти копируя интонации Виктора Палыча. — А это… просто кожа и мышцы. Мой центр тяжести. Мне так удобнее двигаться и выполнять домашние дела.
— Какую ещё «работу»?! — почти закричал отец, всё ещё не решаясь повернуться и посмотреть на дочь. Руки его дрожали. — Стася, это уже переходит все границы! Что с тобой сегодня случилось в школе?!
Стася спокойно подошла к холодильнику, открыла его и достала бутылку воды. При этом она слегка наклонилась, и футболка задралась ещё выше,
Ошибка секретарши - 2