полностью выставив на обозрение крепкие, натренированные ягодицы и гладкую щель между ними.
— В школе меня научили играть по-настоящему, папа, — ответила она, закрывая дверцу. — Раньше я думала, что моя одежда — это и есть я. Что трусики и штаны делают меня «приличной». А теперь я поняла: я — это то, что под ними. Одежда только мешает чувствовать своё тело. Мешает чувствовать центр тяжести.
Она прошла мимо родителей к столу, ничуть не пытаясь прикрыться. Голая пизденка и попка мелькали при каждом шаге. Мать смотрела на неё с ужасом и растерянностью, отец — с багровым лицом, уставившись в пол.
— Ешьте, — бросила Стася через плечо, направляясь в свою комнату. — И не делайте из этого драму. Стыдно должно быть за плохие оценки, за слабую волю и за то, что ты не можешь контролировать своё тело. А не за то, что у меня между ног обычная пизденка.
Она закрыла за собой дверь тихо, но уверенно.
На кухне остались родители в полном оцепенении. Мать стояла с открытым ртом, отец всё ещё смотрел в окно, тяжело дыша. Они видели свою дочь. Но это была уже не та «их девочка», которую они знали. Перед ними стоял новый, пугающий, холодный и эффективный механизм — перекованный «Поршнем» человек, у которого стыд превратился в силу, а нагота — в обычный рабочий инструмент.
Они ещё не понимали, что сегодняшний урок физкультуры изменил их дочь навсегда.
Комната Стаси тонула в густом синем сумраке. Только свет уличного фонаря пробивался сквозь неплотно закрытые шторы, рисуя на полу и стенах бледные полосы. Она не стала включать свет. Ей больше не нужно было видеть себя — она училась чувствовать тело по-настоящему.
Стася расстелила тонкий коврик посреди комнаты и одним движением стянула через голову единственную футболку. Та полетела на подоконник. Теперь она стояла абсолютно голая — точно так же, как несколько часов назад на матах в спортзале под тяжёлым, бесстрастным взглядом «Поршня».
Она начала с растяжки.
Села в глубокий шпагат. Связки натянулись, мышцы внутренней поверхности бёдер заныли приятной болью. Холодный воздух комнаты сразу коснулся самой чувствительной кожи — раскрытой, ещё не до конца успокоившейся киски. Раньше эта поза казалась ей вызывающей, почти порочной. Теперь это была просто проверка инструмента.
— Тянись глубже, Кузнецова, — тихо, но жёстко прошептала она себе под нос, копируя сухой, хрипловатый голос физрука. — Твои зажимы — это твои будущие поражения.
Она медленно наклонилась вперёд, прижимаясь грудью и животом к коврику. Раскрытая пизденка плотно вжалась в жёсткую поверхность. Давление на клитор и нежные губы вызвало резкую, электрическую вспышку, которая прошла от промежности до самого низа живота. Стася замерла, тяжело дыша через приоткрытый рот.
В голове мгновенно всплыл образ Палыча в тренерской: его спокойное лицо, очки, тяжёлые мозолистые руки, которые двигались по её телу так, будто пересчитывали спортивный инвентарь. Он не хотел её. Он её отработал. И это холодное, безразличное использование почему-то возбуждало сейчас сильнее любой страстной ласки.
Стася перевернулась на спину. Широко развела ноги и подтянула колени почти к плечам — максимально открытая, уязвимая и функциональная поза. Её пальцы, всё ещё сохранившие лёгкий запах массажного масла, медленно опустились вниз.
Она положила обе ладони прямо на свои половые губы — горячую, набухшую, влажную плоть. Не нежно. Не ласково. Жёстко и ритмично, точно так, как это делал он.
Пальцы начали массировать, втирать, разминать нежные складки. Она раздвигала внешние губы, проводила средним пальцем вдоль всей ложбинки — от клитора до входа во влагалище, надавливая и кружа точно так, как Палыч делал во время «массажа».
Комитет солдатских матерей