небольшой входной зал, они вошли в просторную мощёную площадку, открытую небу, с приподнятой платформой в дальнем конце. Все виллы в римском стиле, виденные ею на родине, имели статуи, фонтаны и растения, украшавшие центральный сад, или перистиль[19], как они его называли, но эта площадка была совершенно пустой, за исключением стопки низких скамей, сложенных в одном углу.
К ним поспешила пожилая женщина. Её седые волосы были собраны в пучок, и, хотя на ней была простая голубая туника, она была из тонкой ткани, а на обоих запястьях сверкали изящные серебряные браслеты.
— Господин поручил мне заняться девушкой, — сказала она, беря небольшой свиток папируса, который ей протянул один из солдат.
— Забирайте её, — сказал солдат, подтолкнув Сирону вперёд. — На дочь царя[20] она совсем не похожа. — Он презрительно взглянул на свою подопечную. — Я бы предпочёл ебать одну из тех восточных шлюх, о которых ты говорил, — добавил он, повернувшись и похотливо ухмыльнувшись своему товарищу.
Нарочито игнорируя его грубые слова, женщина произнесла с пренебрежением:
— Можете идти. Нувий проводит вас.
Она кивнула чернокожему привратнику, который тут же повёл обоих мужчин к выходу. Уходя, они громко обменивались непристойными замечаниями о борделе, который собирались посетить вечером.
— Идём, — сказала женщина Сироне. Та не ответила, глядя на неё пустым взглядом, словно не понимая простого латинского слова, хотя владела языком свободно. Отец, Бор, говорил, что мудрость заключается в том, чтобы знать своих врагов, но позволять им знать о себе как можно меньше. Когда люди Агриколы захватили её, они предположили, что, будучи варваром, не познавшим преимуществ их цивилизации, она не понимает их языка. Поэтому она позволяла римлянам считать её невежественной дикаркой. Она продолжала эту уловку, заметив, что её пленители часто говорили более свободно в её присутствии, ошибочно полагая, что она не понимает их.
Женщина раздражённо покачала головой.
— Сюда, — твёрдо сказала она, словно громкий голос мог помочь новоприбывшей понять её слова. Она взяла Сирону за руку и поспешно повела через мощёный двор, затем повернула налево через небольшую арку в другой двор. В центре его находился фонтан, окружённый высокими статуями и горшками с яркими цветами.
— Ты вся грязная, бедняжка, — продолжала бормотать женщина, ведя Сирону в крошечную каморку с узкой койкой. Единственной другой мебелью был маленький столик, на котором стояла миска с тёплой ароматной водой.
— Пахнешь так, будто тебя недели напролёт держали в вонючем борделе. — Женщина брезгливо сморщила нос. Она взяла влажную губку и начала энергично стирать грязь с рук и лица Сироны. — Тебе действительно нужна баня, но это придётся отложить. Сенатор хочет видеть тебя немедленно. — Она подняла руки Сироны, цокнув языком, заметив пучки волос в подмышках. — Настоящая язычница, — пробормотала она себе под нос, промывая губку в миске, прежде чем энергично вымыть проблемные подмышки. — Меня должны были предупредить, что тебе понадобится смена одежды, — озабоченно сказала она, бросив губку в миску с теперь уже грязной водой. — Не смею задерживаться, чтобы найти тебе что-то. Он рассердится, если ему придётся ждать долго. — Она снова взяла Сирону за руку, потянув к двери. — Идём, — сказала она, и её тон стал резче от беспокойства.
Она вывела Сирону из каморки, повернула налево и вошла в большую комнату с богато расписанными стенами, скудно, но элегантно обставленную, как большинство римских домов. Всё внимание Сироны тут же приковал мужчина, сидевший на стуле в центре комнаты. Она поняла, что он важная персона, потому что на нём была тога с пурпурной каймой, знак римского сенатора. Его
Нестерпимая жажда. Часть 1