подходящее дело для твоего рта нашлось. Грязь к грязи.— Она усмехнулась, и я почувствовала, как её туфля слегка прижимается к моему лицу, заставляя глубже водить языком по грязному протектору. — Аккуратнее вылижи, грязнокровка. Я люблю чистоту.
Её слова были страшны своей обыденностью. Она не наслаждалась местью, как Пэнси, не наблюдала с холодным интересом, как Астория. Она просто констатировала факт моего нового места в иерархии вещей — места инструмента для очистки её практичной, утилитарной обуви. Это было унижение не как спектакль, а как рутина.
Я работала, засовывая язык в глубокие, узкие канавки протектора, выковыривая оттуда засевшую грязь. Песок хрустел на зубах. Вкус становился всё более металлическим и горьким. Слюна смешивалась с чёрной жижей, и я вынуждена была глотать эту отвратительную смесь, чувствуя, как она скользит по пищеводу холодным, грязным комом. Унижение пропитало меня насквозь, стало физическим ощущением тяжести в желудке, жжения в горле, онемения языка, покрытого въевшейся грязью.
Наконец, её туфля, по крайней мере подошва, перестала быть рассадником видимой грязи. Она была мокрой, блестящей от слюны, но чистой. Я отстранилась, опустив голову, чувствуя, как по подбородку стекает мутная, коричневая жидкость. Во рту стоял стойкий, непередаваемо мерзкий привкус уличной скверны, въевшейся в плоть языка.
— Довольно, — произнесла Миллисента, поднимая ногу и осматривая подошву с деловым видом. — Сойдёт. Хоть какая-то польза.
Она не сказала больше ни слова, оставив меня на полу с ощущением, что меня только что использовали для самой низкой, самой грязной работы — и даже не как человека, а как живую щётку. Это было унижение без злорадства, без страсти. Просто — констатация факта моего места.
Я осталась сидеть на полу, опустив голову. Слюна, смешанная с грязью, горчила на языке.
— Неплохо, — произнесла Пэнси. — Но чаепитие и уборка — для обычной прислуги. А теперь покажи нам свою истинную суть.
Она жестом указала на пол перед ними.
— Сядь. Здесь. Широко раздвинь ноги. И начинай трахать себя, как это делают твои... сестры по крови.
Воздух в комнате, ещё недавно наполненный ароматом эрл грея, теперь казался спёртым и тяжёлым. Я переползла на указанное место, чувствуя, как холод дерева въедается в ягодицы. Я села, медленно, нарочито, раздвинула бёдра так широко, как только могла, до лёгкого напряжения в паху. Их взгляды — три пары глаз — впились в меня, не как в женщину, а как в экспонат, в анатомическое пособие, выставленное для изучения патологии.
Правую руку я медленно поднесла ко рту. Я облизала пальцы, стараясь смочить их слюной. Язык был сухим и шершавым, будто обожжённым, а во рту всё ещё стоял стойкий, прогорклый вкус уличной скверны с их подошв — земли, пыли, чего-то химического. Этот вкус теперь смешивался с предстоящим актом, создавая тошнотворный симбиоз.
— О, как символично, — язвительно, почти восхищённо заметила Астория, приподняв тонкую бровь. — Грязь с наших ног — для смазки грязной пизды грязнокровки. Поэтичный круг бытия, не находите?
— Не затягивай, — нетерпеливо бросила Пэнси. — Начинай. И будь усердной. Мы не уйдем, пока ты не доведешь себя до финала. Мы с девочками хотим увидеть, как кончают такие животные, как ты.
— О, хорошая идея! — воскликнула Астория. — Когда будешь кончать, то громко сообщи нам об этом. Так и скажешь «Грязнокровное животное кончило». Поняла, грязнокровка?
Я кивнула, опуская взгляд на свои бёдра. Влажные от слюны пальцы коснулись кожи лобка, а затем — клитора. Сначала я просто терла его, круговыми, механическими движениями, пытаясь вызвать хоть какой-то отклик в своём онемевшем, осквернённом теле. Возбуждение не приходило. Была только ледяная пустота в груди и
В попку, и ещё раз в попку!