Пэнси Паркинсон вытянула ногу. Чёрная лакированная лодочка, остроносая, на тончайшем каблучке-шпильке, сияла даже в тусклом свете. Грязь на ней казалась неуместным пятном. Я остановилась, моё лицо оказалось в сантиметрах от остроконечного носка. Запах ударил в нос — не просто уличной грязи. Сначала — дорогая кожа, обработанная воском, с тонкими нотами замши и её парфюма, сладкого и удушливого. А под ним — более тёмные, землистые аккорды: пыль переулков Косого переулка, что-то вязкое, возможно, птичий помёт, прилипший к тонкому лаку.
Я высунула язык. Первое прикосновение к лаковой поверхности было ледяным и шершавым от прилипших микроскопических песчинок. Вкус обрушился на меня — сложный, отвратительный коктейль. Пыль, сухая и безвкусная. Соль, вероятно, от высохших реагентов с улицы. Горьковатый привкус самой грязи, смешанной с химическим послевкусием лака. Я провела языком от мыска к каблуку, медленно, ощущая, как крошечные крупинки скрипят на эмали. Слюна смешивалась с грязью, превращая её в липкую, тёмную пасту. Я работала методично, как автомат: длинные, плавные движения, стараясь охватить всю поверхность. Лакировка под языком постепенно становилась чище, но теперь блестела не от полировки, а от моей слюны. Я чувствовала, как эта жижа стекает по подбородку, но не останавливалась, пока последний намёк на уличную грязь не исчез, оставив после себя лишь влажный, блестящий след и стойкий, прогорклый вкус на моём языке. Пэнси наблюдала с ленивым, благосклонным интересом, словно наблюдала за уборкой в своем будуаре.
Астория Гринграсс поставила ногу на пол рядом. Её туфли были строгими, на среднем, устойчивом каблуке. Грязь здесь была другого рода — свежая, влажная, похожая на глинистую землю, смешанную с измельчённой травой. Она пахла сыростью, мокрой листвой и чем-то органическим, прелым. Здесь не было изящества — была простая, грубая работа. Я приникла к её туфле. Частицы земли прилипали к нёбу и зубам. Я старалась не думать о том, что это может быть, а просто отскребала язык от подошвы, сгребал грязь в комок во рту и проглатывал, чувствуя, как по горлу скользит холодная, землянистая жижа. Унижение здесь было не в эстетике, как у Пэнси, а в этой примитивной, почти животной необходимости поглотить физическую грязь. Астория молчала, лишь изредка поправляя складку на своём платье, её взгляд был отстранённым, как у учёного, наблюдающего за экспериментом по выживанию низшей формы жизни.
Миллисента Булстроуд небрежно поставила ногу прямо перед моим лицом, и я замерла. Это были не изящные лодочки Пэнси и не строгие туфли Астории. На её мощных ногах были практичные, массивные туфли — нечто среднее между мужским дерби и грубым оксфордом. Кожа, толстая и зернистая, цвета запёкшейся крови, тускло поблёскивала в свете. Широкий носок, толстая, рифлёная подошва из крепкой резины. Они не были запачканы в привычном смысле — они были испачканы. В глубокие прорези протектора набилась не просто уличная пыль, а плотная, слежавшаяся грязь с прогулок по задворкам Косого переулка, смешанная с песком и чем-то тёмным, маслянистым. К краям подошвы прилипли мелкие камушки и увядшие травинки. От них пахло не просто сыростью, а тяжёлым, въедливым запахом переулочной скверны.
Моё горло сжалось сухим спазмом. Унижение здесь приобретало иной, более грубый оттенок. Это была не капризная брезгливость аристократок, а презрительное, хозяйское использование инструмента для грязной работы. Она смотрела на меня сверху, и в её маленьких, глубоко посаженных глазах не было ни злорадства, ни любопытства. Было лишь утомлённое, само собой разумеющееся превосходство.
— Ну и ну, Грейнджер. В Дуэльном клубе ты так яростно отбивалась. А в кабинете у Амбридж вырывалась... Помнишь, как я тебя держала? А теперь смотри-ка. Самое
наш треугольник