кресло, её грудь вздымалась. Она была бледна, но на её лице застыло выражение глубокого, почти мистического удовлетворения.
— Покрутись... — выдохнула она. — Медленно. Я хочу видеть... свою работу.
Я, едва держась на ногах, сделала медленный, мучительный оборот. Каждый шаг отзывался свежей волной боли от ран на бёдрах и животе. Я чувствовала, как по коже спины и ягодиц, сплошь покрытых перекрещивающимися багровыми и лиловыми полосами, стекают тёплые струйки. Я завершила оборот, снова лицом к ней.
Она смотрела, жадно изучая каждый сантиметр моего избитого тела. Её взгляд скользил по опухшим, иссечённым полосами ягодицам, по кровавым потёкам на бёдрах, по алым полосам на животе и груди. Она смотрела, как художник на законченный шедевр, и на её губы медленно наползла блаженная, усталая улыбка.
— На колени... — прошептала она. — Передо мной. И поблагодари. За всё.
Я опустилась на колени. В глазах потемнело. Я уставилась в узор ковра у её туфель, собирая последние силы.
— Благодарю вас... госпожа Браун... — мой голос был беззвучным шёпотом, который я вытягивала из себя, как проволоку. —. ..за урок послушания... который я усвоила. Благодарю... за урок смирения... который стёр с меня спесь. Благодарю... — я сделала прерывистый вдох, —. ..за возможность искупить... свои грехи...
Я закончила и опустила голову, не в силах больше держать её. В комнате пахло железом, потом, её духами и чем-то горьким.
Долгая пауза. Потом я услышала, как она поднимается.
— Да... — сказала она тихо, голос её был хриплым, но спокойным. — Я думаю, это было справедливо. Смотри не забывай. Мне не хочется повторять этот урок. Но если понадобится... теперь я знаю, как до тебя достучаться.
Её шаги удалились к двери. Она открыла её и вышла, не оглянувшись. Дверь закрылась.
Я осталась на коленях. Боль была везде.
Наконец я нашла силы подняться. Не спеша, осторожно, я подошла к своему походному несессеру. Каждый шаг отзывался жгучим эхом. Я достала флакон с густым, зеленоватым зельем и свою палочку.
Зелье было холодным, почти обжигающе ледяным. Его прикосновение стало кратким, обманчивым облегчением. Я нанесла его толстым слоем, чувствуя, как кожа немеет под ним. Затем, собрав всю свою волю в кулак, совершила чёткое, беззвучное движение. Знакомая волна магического тепла, смешанного с пронизывающим покалыванием, разлилась по повреждённым тканям. С трудом, закусив губу, я опустилась на край кровати.
Я сидела наверное полчаса, согнувшись, уставившись в пол, и чувствовала, как под нарастающим физическим облегчением проступает иная, глубокая усталость — усталость души, которая снова и снова вынуждена наблюдать за тем, как её храм оскверняют, а потом бесстрастно подметать полы после ухода вандалов.
Когда я подошла к зеркалу, кожа, отражавшаяся в нём, была почти гладкой. Лишь зажившие рубцы и перламутровый, розоватый отлив, напоминал о том, что было. Рубцы полностью исчезнут, а кожа вернет свой нормальный цвет к утру. Все физические следы растают, как утренний туман.
Я посмотрела на своё отражение. Лицо было спокойным. Пустым. Я накинула просторный чёрный халат, погасила магические шары, оставив комнату в темноте, и вышла, плотно закрыв за собой дверь. Запах чужих духов и боли остался там.
***
На этот раз дверь открылась, пропустив внутрь сразу три силуэта, от которых повеяло морозным высокомерием и ледяным шиком. Пэнси Паркинсон возглавляла шествие, её платье цвета запёкшейся крови струилось по фигуре. За ней, как тени, скользили Астория Гринграсс, со строгими чертами лица и холодным, оценивающим взглядом, и массивная, непроницаемая Миллисента Булстроуд. От них пахло духами, снежным воздухом с улицы и абсолютной уверенностью в своём праве судить.
— Ну, надо же, — голос Пэнси, сладкий, как отравленная карамель, разрезал тишину. Она окинула комнату
Случайная встреча.