температуру, как оценивают качество овощей на рынке. Её прикосновение было сухим, холодным и абсолютно безличным.
— Консистенция... плотная, однородная, — проговорила она вслух, делая заметку в блокноте. — Термореакция в норме. Тактильная чувствительность присутствует.
И в этот момент подошла Джинни. Её движение было плавным, кошачьим. Она остановилась слева от меня. Её взгляд, полный сладкого злорадства, скользнул по моему лицу, затем опустился к бейджу. Улыбка стала ещё шире. Она подняла руку, и её пальцы легли на левую грудь. Но не как у Астории. Она обхватила её почти ласково, но так, что большой палец оказался прямо под грубым картонным прямоугольником. И тогда, с лёгким, но безошибочным нажимом, она придавила бейдж к моей коже, усиливая давление на проколотый сосок.
Острая, жгучая боль, похожая на удар током, пронзила меня. Я непроизвольно дрогнула, едва сдержав стон. Джинни почувствовала эту дрожь, и её улыбка превратилась в сияющую гримасу торжества.
— Да, — сказала она голосом, полным фальшивого, сладкого научного интереса. — Совершенно верно. Консистенция однородная. А реакция на стимуляцию, как мы видим, присутствует и весьма отчётлива. Чисто биологический, рефлекторный отклик, без малейшего намёка на сложную эмоциональную реакцию, что полностью соответствует тезисам работы. — Она не убирала руку, её палец всё так же давил на бейдж. — Продолжай, Гермиона. Расскажи комиссии о других... инструментах, заложенных в конструкцию, предназначенных для ещё более базового применения.
Астория убрала руку, отступив на шаг с видом удовлетворённого исследователя. Джинни, наконец, отпустила мою грудь. Боль утихла, сменившись глухим, пульсирующим эхом. Обе, не глядя друг на друга, вернулись и заняли свои места за столом комиссии.
— Продолжайте демонстрацию, — коротко бросил Малфой, его глаза холодно фиксировали каждый мой жест. — Морфологический анализ.
Я медленно повернулась к ним спиной, расставила ноги шире плеч. Затем, сохраняя спину прямой, наклонилась вперед от пояса, пока торс не оказался почти параллельным полу. Руки завела за спину. Ладони встретили кожу ягодиц. Пальцы развели ягодичные мышцы в стороны. Холодный воздух коснулся обнажённой кожи.
Я замерла в этом согбенном положении, держа себя открытой, как страницу медицинского атласа. Под весом тела грудь отяжелела и провисла, и левый сосок, пронзённый булавкой бейджа, отозвался на это движение тупой, тянущей болью — постоянным, назойливым напоминанием о клейме.
— Объект демонстрирует базовую позу, обозначенную в литературе как «полное представление», — прозвучал мой собственный голос. Он был ровным, почти лекторским, хотя и исходил из-под моего же торса. — Угол наклона в девяносто градусов обеспечивает оптимальный обзор для наблюдателя при сохранении статичности. Ширина постановки ног гарантирует устойчивость и максимальную экспозицию области таза. Самораскрытие руками устраняет элемент непредсказуемости, связанный с действием стороннего оператора, и переводит демонстрацию в разряд контролируемого, повторяемого эксперимента.
Я говорила, и слова текли сами, выстроенные в безупречные логические цепочки. Мой разум, отрезанный от тела сетью холодных аналитических связей, наблюдал за происходящим со стороны. Он отмечал детали: как холодный поток воздуха из вентиляции гуляет по самой интимной, выставленной напоказ плоти, вызывая мурашки. Как глубоко внутри, в самой глубине влагалища, уже начинает скапливаться предательская влага — не от возбуждения, а от чисто физиологического стресса, вегетативного отклика на унижение и напряжение позы. Тело работало, как машина, выдавая предсказуемые реакции. И я, её оператор, лишь констатировала факты.
Я чувствовала каждый взгляд, впивающийся в меня сзади. Не как прикосновение, а как точку давления. Но ни один из этих взглядов не вызывал ни стыда, ни ярости. Внутри была лишь огромная, звонкая пустота, выстланная ледяной плиткой логики. Я была не женщиной, которую унижают. Я была доказательством. Живым аргументом в споре, который уже был выигран. И
брутальные надругательства над красавицей