в центре комнаты. Присоска с характерным хлюпающим звуком прикрепилась к полу. Я повернулась лицом к зрителям, на мгновение посмотрела на членов комиссии. Их лица были оживлены холодным, искренним интересом. Джинни смотрела, приоткрыв рот от предвкушения.
Я опустилась на дилдо сверху. Оно вошло в меня легко, моё тело было готово. И тогда я начала. Не просто двигаться, а скакать. Широко разведя ноги для устойчивости, я стала резко, с силой опускаться на резиновый член и подниматься, заставляя его входить в меня на всю длину и почти выходить. Это была не поза соблазнения, а поза грубой, животной работы. Мои груди отчаянно подпрыгивали в такт движениям, и с каждым прыжком бейдж «Грязнокровка Грейнджер» дергался на пронзённом соске, причиняя острую, рвущую боль, которая смешивалась с глухими толчками дилдо внутри меня и трением о клитор.
Это была демонстрация меня как механизма. Биоробота, выполняющего функцию.
— Комментируйте! — приказал Малфой, и в его голосе впервые прозвучало напряжение.
Я заговорила, задыхаясь, моё тело покрылось потом, волосы прилипли ко лбу и щекам.
— Наблюдайте... тазовая мускулатура... адаптирована... для повторяющихся... вертикальных фрикций... — каждый мой прыжок сопровождался отрывистой фразой. — Амплитуда... максимальна... для обеспечения... глубокого проникновения... Грудь... как вторичный признак... движется... независимо... подтверждая... приоритет... базовых функций... Боль... от внешнего стимула... — я вскрикнула, когда бейдж особенно сильно дёрнулся, —. ..не препятствует... а лишь... усиливает... физиологический отклик... Это доказывает... что нервная система... настроена... на получение разрядки... любой ценой...
Я скакала. Мускулы бёдер и ягодиц работали как поршни, выжимая из себя каждое движение. К третьей минуте жар стал всепроникающим. Тело покрылось потом. Сначала тонкая плёнка на лбу, потом потёки по щекам.
Пот тек ручьями. Со лба — в брови, заливая глаза едкой влагой. С груди — солёные дорожки, огибающие подпрыгивающие с безумной амплитудой груди, сливаясь в липкую лужу между ними. Соски, твёрдые как камни, описывали в воздухе размашистые круги. Приколотый бейдж хлестал по коже, и с каждым сильным прыжком булавка дёргала пронзённый сосок, посылая в мозг острые вспышки боли.
Но самыми отчётливыми были потоки по позвоночнику. Они струились по впадине между напряжённых мышц спины, не встречая сопротивления, пока не достигли поясницы. Там они сливались и одним тёплым, неостанавливающимся потоком заливали межъягодичную складку, смешиваясь с естественной влагой и смазкой вокруг второго, анального дилдо. Оттуда пот стекал ниже, капая с меня на пол.
Спереди пот стекал по плоскому, сведённому судорогой усилия животу. Он катился по дрожащей коже, проходил через пупок, голый лобок и, наконец, сливался с обильной, вынужденной влагой, хлюпающей вокруг основания вагинального дилдо. Каждый мой прыжок разбрызгивал эту смесь пота и смазки, создавая на полированном полу вокруг импровизированного пьедестала мутный, похабный ореол.
Моё тело, закалённое месяцами у пилона, было не просто послушно — оно было мощным инструментом. Каждая мышца играла под кожей, блестящей от пота, как у гимнастки. Квадрицепсы на передней поверхности бёдер наливались твёрдыми буграми при каждом подъёме, чтобы в следующее мгновение, при падении, растянуться в длинные, чёткие тяжи. Ягодичные мышцы, резко сокращались, подбрасывая тело вверх, а при приземлении — пружинисто амортизировали удар. Даже мышцы кора, проступавшие твёрдыми валиками на животе, работали в унисон, удерживая баланс в этом безумном, вертикальном ритме. Это было тело атлета, совершающее акробатический трюк порока.
И именно это, кажется, заметила Джинни. Её взгляд, полный злорадного удовлетворения, на миг застыл, а затем сузился. Она видела не просто голое, униженное тело. Она видела тренированную машину. Игру каждой мышцы, силу, выносливость, контроль — даже в этом животном, примитивном акте. На её лице, рядом с торжеством, мелькнуло что-то вроде ошеломлённого, почти завистливого осознания.
Куда ползти, или безвыходная ситуация.