для интенсивного коммерческого использования», анализировала психологические механизмы как доказательство отсутствия высшей нервной деятельности, достойной волшебника. Я превращала свои ночные кошмары и онемение души в «эффективную адаптацию к условиям естественной среды обитания грязнокровок низшего порядка».
Я не плакала. Я существовала в странном, гипнотическом состоянии, где единственной реальностью был текст на пергаменте. По ночам мне снились формулы и сноски. Иногда я просыпалась от того, что мой собственный голос в кошмаре зачитывал отрывки из работы. Я была и автором, и предметом исследования, и палачом, и жертвой. Границы стёрлись.
За два дня до защиты принесли конверт. Без сопроводительного письма, только толстый, грубый картонный прямоугольник внутри - бейдж. На нём чёрными, несмываемыми чернилами было выведено: «Грязнокровка Грейнджер». К нему была приколота длинная, острая стальная английская булавка.
Рядом лежала записка. Бумага — дорогая, с лёгким, едва уловимым запахом лаванды, который я когда-то ассоциировала с уютом кухни в Норе. Почерк быстрый, размашистый, полный скрытой энергии:
«Не забудь надеть. Приколи к своей левой сиське, чтобы всем было видно, кто ты. С нетерпением жду твоей... защиты. Д.»
Джинни. Её участие в этом приобретало личный, почти интимный оттенок мести. Это был её штрих. Её личное клеймо.
Утро защиты. Я стояла перед зеркалом в своей комнате, уже обнажённая. Работа, переплетённая в тёмно-бордовую кожу, лежала на столе. Я взяла в руки бейдж. Картон был жёстким, негнущимся. Я приставила остриё булавки к левому соску. Кожа в этом месте была особенно чувствительной, тёмный ареол слегка сморщился от прикосновения металла. Я глубоко вдохнула, собрав всё своё бесчувствие, всю свою отстранённость в кулак.
И резко, одним точным движением, проткнула сосок насквозь.
Боль была острой, яркой, как укол раскалённой иглой. Она пронзила грудь, отдалась эхом где-то глубоко внутри. Я закусила губу, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Кончик булавки вышел с другой стороны. Я застегнула её. Бейдж теперь висел на моей груди, как жетон, как опознавательный знак. Он не болтался — он был прикреплён аккуратно, прямо по центру левой груди. Небольшое алое пятно проступило на обратной стороне картона. Я посмотрела на своё отражение. Женщина с пустыми глазами и клеймом на груди. Учёный-самоубийца.
Пришло время.
***
Они вошли не как клиенты в бордель, а как члены учёного совета на защиту дисертации. Солидно, с отстранённой важностью. Драко Малфой вёл группу, его платиновые волосы были безупречно уложены, взгляд холоден и сосредоточен. Астория Гринграсс, в строгом платье цвета хвойного леса, с блокнотом и пером в руках. Сэр Кассиус Бёрк что-то бормотал, поправляя пенсне. Джинни Поттер вошла лёгкой, пружинящей походкой, её глаза сразу же нашли бейдж на моей груди, и на губах расцвела довольная, предвкушающая улыбка. Кларенс Хиггс, массивный, с багровым от постоянного негодования лицом и пышными бакенбардами, окинул меня одним взглядом, полным такого глубокого, почти физиологического отвращения, что оно казалось единственно искренним чувством в комнате.
Малфой — старая школьная вражда. Джинни — ревность, замаскированная под моральное негодование. Бёрк и Хиггс — месть за профессиональные унижения в Министерстве, за то, что магловская выскочка смела указывать им. Их мотивы были кристальны, как счета к оплате. Но она... Астория Гринграсс. Я едва помнила её со школы — она была на пару лет младше, призрачная слизеринка где-то на заднем плане. С трудом вспоминалась и её старшая сестра Дафна, с нашего курса. Мы существовали в параллельных реальностях, почти не пересекаясь. В тот первый раз, с Паркинсон и Булстроуд, я списала её присутствие на скуку богатой наследницы, которая пришла за компанию. Но сейчас... сейчас она заплатила огромные деньги за роль в этом финальном акте. Возможно, где-то в прошлом, я
Рутинные развлечения