В этот момент Гарри увидел его. По-настоящему увидел. Не своего верного, хоть и взбалмошного друга. А инфантильного, капризного мужчину, который так и не повзрослел. Не поборол свои школьные комплексы неполноценности, свою зависть, свою ревность. Он просто перенёс их во взрослую жизнь и ждал, что мир, и особенно его жена, будут вращаться вокруг его ран и обид. Осознание ударило Гарри – Рон всегда был балластом. Знакомым, родным балластом, но который все равно тянет на дно. А Гермиона… Гермиона была компасом. Мозгом. И когда балласт стал слишком тяжёл, он потопил её. А он, Гарри… он просто наблюдал со стороны за кораблекрушением, держась за борт своей лодки.
— Ладно, к чёрту её, — махнул рукой Рон, допивая пиво. — Сама виновата. Выпьем за то, что она ушла. Освободила нас обоих.
Гарри не стал пить. Он встал, бросил на стойку несколько сиклей и вышел, не сказав ни слова. На улице холодный ветер обжёг лицо. «Освободила». Да. Освободила его от последних иллюзий о своём лучшем друге.
Дома его ждала тишина. Джинни была у матери. Он прошёл в спальню, и его взгляд упал на её комод. Им овладело странное, лихорадочное желание — найти что-то. След, который не оставит сомнений.
Обыск был методичным. В нижнем ящике, под стопкой шёлкового белья, его пальцы наткнулись на твёрдый угол папки из тёмной кожи. Не её стиль. Он вытащил её.
Сверху лежал квадрат плотной, волшебной бумаги. Колдография. Он коснулся ее, и изображение ожило.
Гермиона. Совершенно обнажённая. На коленях. В позе такой откровенной и унизительной, что сердце Гарри остановилось. На её груди, приколотый прямо к коже, висел бейджик: «Грязнокровка Грейнджер». Она широко, неестественно улыбалась. А глаза... глаза были абсолютно пустыми. Мёртвыми озёрами. На обороте были написаны слова: «Шлюха Гермиона Джин Грейнджер».
Еще в папке была книга в бордовом переплете. Он раскрыл ее дрожащими руками. Заголовок: «Эмпирическое исследование врождённой порочности и социальной неполноценности грязнокровок на примере кейса Гермионы Джин Грейнджер» Внизу, жирно, навеки влитыми чернилами, стояла подпись: «Шлюха Гермиона Джин Грейнджер». А чуть ниже, под размашистыми подписями — аккуратная виза: «УТВЕРЖДАЮ: Джинни Поттер. Свидетелем чему была».
Ревущая тишина заполнила комнату. Затем Гарри, движимый слепым инстинктом, метнулся в свой кабинет и нашел в ящике стола выписку по их совместному счёту в Гринготтсе. Его глаза пробежали по столбцам. И он нашёл. Крупный, единовременный перевод, сделанный пару месяцев назад. Комментарий: «Инвестиции. Антиквариат». Он вернулся к комоду и снова раскрыл бордовую книгу. Дата перевода совпадала с датой, указанной на титульном листе чудовищной работы.
Наследство его родителей, Сириуса...— этим золотом его жена заплатила за это надругательство, за право насладиться агонией Гермионы. И сохранила доказательства. С гордостью. С отметкой «свидетеля». Мысль была невыносимой. Он представил Джинни, сидящую в зале «Катарсиса», смотрящую на это… С каким выражением лица? Со злорадством? С холодным любопытством? С наслаждением? Он не знал. И это было самое ужасное – он не знал, что творилось в голове у женщины, с которой он делил постель. Он думал, что знает её. Добрая, пламенная, прямая Джинни. А оказалось… он женился на незнакомке. На человеке, способном на такую тонкую, оплаченную жестокость. И, глядя на бережно сохраненную колдографию, он понял: она ревновала. Джинни ненавидела не просто «бывшую невестку». Она ненавидела ту, кого Гарри, сам того до конца не осознавая, любил. Не как сестру. Как часть себя, без которой он был неполон. Её ум был его недостающим элементом, её верность — его моральным ориентиром. Это была глубокая, тихая, выросшая из общего ада взаимозависимость.
Не стреляй. Часть 2. (4 из 21). Наташа, Сергей