лишь ускорили процесс». Он не мог это оставить. Он должен был знать.
На следующий день он пустил в ход всё своё влияние, связи аврора, призрак старой славы. Он навещал старых знакомых в Министерстве, вел тихие беседы в тёмных углах пабов. Он не спрашивал напрямую об Артуре или Молли. Он искал следы: кто давил, кто намекал, когда решалось дело об увольнении Гермионы? Обрывки информации начали складываться в мозаику. Полунамёк от пьяного клерка из отдела кадров: «Да там всё было решено на уровне... семейные вопросы, понимаешь? Никто не хотел ссориться». Шёпот бывшего коллеги Гермионы, которого Гарри подловил после работы: «Начальник получил... ну, знаешь, дружеский совет сверху. Что Грейнджер не вписывается в коллектив после личной драмы». Один старый аврор, уже на пенсии, пробормотал за кружкой эля: «Жаль девочку. Но когда семья против… а ты с ними… Неудобно было вставлять палки в колёса».
Гарри начал смотреть вокруг по-настоящему. Он прошёлся по отделам Министерства, взглянул на списки. Маглорождённые — внизу. Наверху — знакомые фамилии. Он вспомнил шутки коллег о «выскочках-маглах», которые «не понимают наших традиций». Он всегда отмахивался. Теперь он слышал в этом отголоски идей, с которыми они сражались.
Он решил поговорить с Роном. Встретил его в «Дырявом Котле». Тот уже был изрядно пьян, сидел, тупо уставившись в пустую кружку. Рыжие волосы висели сальными прядями. Гарри поставил перед ним кружку эля и присел напротив. Выразил сочувствие.
— Всё к лучшему, брат, — бубнил Рон, размахивая руками. Его лицо было красным и самодовольным. — Она меня просто душила, понимаешь? Вечно недовольна. Вечно поправляет. «Рон, ты не так сказал». «Рон, это нелогично». Будто я тупой! Вечно пропадала в Министерстве допоздна… Это еще не известно, с кем она там «работала». Дом вести? Семью? Я с работы прихожу — пыльно, ужина нет. Да она яичницу-то нормально пожарить не могла, всё ей некогда было! Я что, домовик, чтобы убирать и готовить?
— А она? Разве не работала? — тихо спросил Гарри, сжимая кружку так, что костяшки побелели.
— Сидела в своём кабинете! Бумажки писала! Важные! — Рон фыркнул. — А мои потребности? Мне внимание нужно! Я устаю! А она… она мне лекции читала, если я что-то не так делал! Она всегда думала, что умнее всех! Особенно умнее меня! Она меня никогда не ценила, Гарри. Никогда! Думала только о своей карьере, о своих реформах дурацких.
Гарри слушал, и перед его глазами вставали воспоминания о школьных годах. Рон, завидующий его славе на Турнире. Рон, спорящий с Гермионой по любому поводу и без. Рон закатывающий глаза на любое упоминание Гермионы об учебе или о том, что она прочитала в библиотеке. Рон, обижающийся на Гермиону за Крама. Рон, уходящий из палатки в самый тёмный час. И он, Гарри, всегда его прощал. Потому что Рон был первым. Первым другом. Первым соратником. Первым единомышленником. И потому что, возможно, он боялся, что без Рона рассыплется тот хрупкий мир, который он пытался построить после войны.
— А если бы она стала готовить, убирать, перестала бы работать? Ты был бы счастлив? — спросил он, уже зная ответ.
Рон на мгновение задумался, его пьяный взгляд стал хитрым.
— Ну… может, и да. Но она же не стала бы! Гордая. Всегда считала себя лучше. Выше. — Он тяжело вздохнул, но в этом вздохе не было печали, лишь усталое раздражение. — Знаешь, в чём была главная проблема? Она вышла за меня, но не захотела быть моей женой. Настоящей женой. А хотела быть… не знаю, партнёром, коллегой. А я не
Свершилось