как влюбленный, который хочет угодить. И в этой искренности была своя, особая сила.
Светлана закрыла глаза, позволив ощущениям захлестнуть себя. Но ее ум работал. Она чувствовала мою неуверенность, мою дрожь, и это странным образом заводило ее еще сильнее. Ее власть над мной в этот момент была абсолютной, а я добровольно отдавал ее ей, приникая к самому центру ее женственности.
Когда ее дыхание стало прерывистым, она заговорила. Ее голос был низким, немного хриплым от наслаждения.
— Игорь... Скажи мне... что ты чувствуешь, когда делаешь это?
Я замер на секунду, мои губы все еще были прижаты к ней.
—Я... я чувствую твой вкус, — выдохнул я, краснея даже здесь, в полумраке.
— А если... если я буду делать это с другим мужчиной, а потом вернусь домой, и ты... будешь делать мне куни... — она провела пальцами по моим волосам, —. ..будешь чувствовать его запах на мне... что ты почувствуешь тогда?
Я застонал, и это был стон не только от возбуждения, но и от стыда. Ее вопрос был самым откровенным и унизительным, что я мог представить. И самым возбуждающим.
—Я... буду чувствовать, что ты — моя, — выпалил я, мой голос сорвался. — Потому что ты только моя по-настоящему, душой и телом. Всё остальное наша игра.
Её тело содрогнулось в оргазме, тихом и глубоком. Мои слова, моё признание, моё полное принятие ее сути и моих собственных темных желаний сработали сильнее любой техники.
Светлана потянула меня к себе и поцеловала, чувствуя на моих губах свой собственный вкус.
—Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что не врешь мне.
В этот момент мы закрепили свою новую реальность крепче, чем любыми правилами. Я доказал, что могу вынести самую горькую правду и найти в ней источник своей странной силы. А она доказала, что ее власть над мной — это не разрушение, а новый вид близости, где она может быть собой — желанной, опасной, открытой — и при этом любимой как никогда.
Бабье лето удерживало город в необычном, почти сонном тепле.
Не то чтобы жарко — просто комфортно. Воздух был густым, прозрачным, будто медленно перетекал между домами, скользил по коже, неся с собой тихий, едва уловимый запах уходящего лета. Света это любила. Всегда. Она говорила, что такое тепло делает её спокойнее, мягче... и в чем-то смелее.
В университете у Светы начался ритм четвертого курса — сложный, плотный.
Профессор Анатолий Васильевич вел себя удивительно сдержанно.
Никаких странных взглядов, никаких нависаний, никаких фраз с двойным смыслом.
Я же входил в темп новой работы.
С каждым днём лучше понимал систему, редакционные правила, внутренние ритмы.
Алла Борисовна... строгая, но справедливая. С первой же недели дала понять:
— Литературность хорошо. Но точность — лучше.
Она отрезала лишнее, как хирург. Чётко, хладнокровно. И под её рукой мои тексты становились чище. Концентрированнее.
Иногда я ловил себя на том, что, перечитывая материал, улыбаюсь: « Да... это уже что-то».
И дома... дома всё было плавнее.
Света словно растворялась в моём возвращении — иногда в музыке, иногда в тишине, иногда в коротких разговорах о её дне.
На сайт мы заходили время от времени, как будто в уютное ночное кафе, где просто слушаешь других людей.
Пары, одиночки писали. Делились.
Иногда что-то обсуждали вежливо, спокойно, без настойчивости иногда с пошлостью.
Это напоминало рассказы у костра — каждый со своей историей, со своим опытом.
И таким вечером мы закрыли ноутбук и лёжа в постели, Света чуть повернулась ко мне боком, провела пальцем по моему запястью — легко, как будто лениво — и сказала:
Подарок для мужа