Я посмотрел на неё, на её сияющие, немного бесстыжие зелёные глаза, и почувствовал, как всё внутри меня сжимается и одновременно расправляется. Ревность, гордость, похоть, возбуждение — всё смешалось в один коктейль, от которого кружилась голова.
— Было... очень возбуждающе, — выдавил я наконец.
Она рассмеялась, её смех звенел в холодном воздухе. — То-то же. Идём домой. Эти туфли нужно... обмыть...
Они пошли, и Игорь нёс коробку, как трофей. Трофей с двойным дном. В нём лежали не просто туфли. Лежало очередное доказательство. Доказательство её силы. И доказательство его собственной, новой, уродливой и неотделимой от неё природы. Он был больше не муж. Стал соучастникли, свидетельем и главныи зрительнм. И эта роль, как он с ужасом и восторгом понимал, ему начинала нравиться всё больше.
Мы заходили в торговый центры просто так, без цели, но всякий раз, как прохладный поток кондиционеров касался её платья, ткань оживала, подрагивала, ложилась по ногам чуть иначе, чем минуту назад. И в этих мгновениях, когда свет снизу и сверху ловил контур её тела, появлялась та мягкая тень, тонкая, интимная, почти неуловимая — как дыхание под тонкой тканью. Я видел её, потому что знал её лучше, чем самого себя. И видел, как замечали другие мужчины — не сразу, не открыто, а как замечают запах тёплого хлеба или прикосновение летнего ветра: сначала не понимая, что именно поймали.
Светланка двигалась спокойно, уверенно, так, будто всё пространство вокруг подстраивалось под неё: коридоры, зеркала, витрины, даже случайные взгляды. В кафе она садилась напротив, закидывала ногу на ногу, и это было настолько естественно, что становилось почти нестерпимо. В её жестах не было попытки кого-то соблазнить, но соблазн рождался сам — в наклоне головы, в том, как ладонь скользила по подлокотнику, в том, как платье, не будучи удержанным ни бельём, ни строгими правилами, мягко подчёркивало каждое её движение.
Мы сидели недолго — иногда всего десять минут. Но за эти десять минут я успевал прочувствовать всё: внутренний жар, лёгкую ревность к случайным мужчинам за соседним столиком, то тихое удовольствие, когда Света ловила мои глаза и чуть-чуть, на долю секунды, меняла позу, как будто спрашивала: «Ты видишь? Ты чувствуешь?» И я всегда чувствовал. Слишком остро, слишком близко к сердцу.
В транспорте её тёплая свобода ощущалась ещё сильнее. Она держалась за поручень, и каждое движение вагона заставляло юбку жить своей жизнью — то подниматься на короткий вдох, то мягко опускаться, как вода, находящая своё русло. Люди вокруг замечали, и я видел, как их взгляды останавливались на ней чуть дольше, чем на обычной женщине.
Иногда она поворачивалась ко мне, и в этом повороте было больше, чем в сотне слов. Как будто мы делили одно дыхание, один ритм сердца, одно тайное правило, которое не требовало произносить его вслух. Её шаги, её движение, её осознанная мягкость — всё это било в меня волной спокойного, но жгучего желания.
В клубах это становилось почти осязаемым. Света входила в пространство музыки так, будто музыка рождалась под её движениями. Люди вокруг танцевали, смеялись, пили, но я видел только то, как она двигается: уверенно, гибко, легко, в коротком платье, которое позволяло увидеть ровно столько, сколько нужно, чтобы воспламенить фантазию любого, кто хоть раз взглянет внимательнее. И все эти взгляды собирались вокруг неё, будто свет падал только на неё одну.
Иногда она танцевала вдали от меня, иногда рядом — и когда её руки ложились мне на плечи или талию, я чувствовал, как она вся горячая, живая, наполненная этим ночным воздухом. Иногда я отходил, потому что знал: ей нравится,
С другом...