И сделай себе клизму с утра. Хорошенько. Чтобы всё было... чистенько. Поняла?
Вика кивнула. Слёзы снова подступили, но она сдержала их. Голос вышел хриплым, почти неузнаваемым:
— Поняла.
Подруги улыбнулись одновременно — три хищные, довольные улыбки.
— Умница. Иди домой, отоспись. Завтра будет весело.
Лифт закрылся. Вика осталась одна. Она вышла на улицу, где уже стемнело, и пошла к машине. Снег падал мягко, тихо, покрывая всё белым покрывалом. Но внутри неё бушевала буря — стыд, страх, унижение и странное, тёмное предвкушение, которое она не смела даже назвать. Она ехала к Саше. К сыну. К единственному человеку, которому она могла сказать все. И в груди у неё разливался холодный, ледяной ужас от того, что скоро он узнает.
Взгляд его был тёплым, тревожным, полным той самой нежности, которую она видела в его глазах ещё в номере отеля, когда он затягивал ей корсет. Вика не выдержала. Она шагнула к нему, и в следующее мгновение её лицо уткнулось ему в грудь. Слёзы хлынули мгновенно — горячие, обжигающие, безудержные.
— Саша... — голос сорвался, превратившись в сдавленный всхлип. — Они... они всё знают. Они шантажируют меня. Видео... там всё. Как меня... как я... Боже, я не могу даже сказать это вслух.
Она рыдала уже в голос, тело сотрясалось крупной, мучительной дрожью. Саша обнял её крепко, почти до боли, прижимая к себе всем своим большим, тёплым телом. Его ладонь легла ей на затылок, пальцы запутались в волосах, другая рука обхватила талию, притягивая ещё ближе. Она чувствовала тепло его груди сквозь свитер, ровное, сильное биение сердца, лёгкий запах его кожи — чистый, с едва уловимой ноткой геля для душа и чего-то глубоко родного. Слёзы пропитывали ткань, но он не отстранялся. Он просто держал её, пока она выплёскивала из себя весь тот ужас, что накопился за день.
— Они заставили меня... сегодня два раза... в переговорной... — слова вырывались прерывисто, между всхлипами. — Виктор... Николай... я делала им... ртом. А Люба показала мне записи. Сказала, что отправила тебе. И что если я не буду... они всем разошлют. Папе. На работу. Всем.
Саша молчал. Только его объятия стали ещё крепче. Он опустил голову, прижавшись щекой к её макушке, и тихо, почти шёпотом, выдохнул в волосы:
— Я знаю, мам. Я видел. Те видео... они пришли мне. Я сразу понял, что это они. Но я не смотрел. Я сразу удалил. И написал тебе.
Вика подняла мокрое от слёз лицо. Глаза её были огромными, красными, полными такого отчаяния, что у Саши внутри всё перевернулось.
— Хорошо, что папы нет... — прошептала она, голос дрожал. — Он в командировке до конца недели. Если бы он увидел... если бы он узнал...
Саша провёл большим пальцем по её мокрой щеке, стирая слезу. Его глаза горели — не гневом, а чем-то гораздо более глубоким, почти священным.
— Я придумаю, как выйти из этого, — сказал он твёрдо, низко, с той самой взрослой уверенностью, которая иногда проскальзывала в его голосе. — Я помогу тебе. Я не позволю им тебя сломать. Никогда.
Он прижал её к себе ещё сильнее. Их тела почти слились — она чувствовала тепло его живота, твёрдость груди, силу рук, которые обнимали её так, словно могли защитить от всего мира. В этот момент не было ни матери, ни сына — были просто двое, связанные чем-то гораздо большим, чем кровь. Вика закрыла глаза и позволила себе утонуть в этом тепле. Слёзы всё ещё текли, но теперь они были другими — облегчения, доверия, той самой бездонной любви, которую она всегда чувствовала к
Случай в Крыму.