Они шли по раскалённому асфальту окраины, солнце уже жгло плечи сквозь тонкие майки. Городской пляж был ещё в двадцати минутах ходьбы — пыльная тропинка вдоль старого парка, потом спуск к реке. Аня и Инна шагали бок о бок, в коротких шортах и лёгких топах, с полотенцами через плечо и рюкзачками, где звенели бутылки с водой и кремом.
— Слушай, а давай сегодня реально оторвёмся? — Аня толкнула подругу локтем, её голос дрожал от предвкушения. — Не просто полежать, а чтобы адреналин аж в крови закипел. Я вчера видела в тиктоке, как девчонки на европейских пляжах топы снимают. Никто не парится.
Инна усмехнулась, но щёки уже слегка порозовели. Она была чуть выше Ани, с коротко стриженными тёмными волосами, которые сейчас прилипали к вискам от жары.
— Ты серьёзно? На нашем-то пляже? Там же полгорода собирается. Бабушки, пацаны с пивом, эти качки из спортзала напротив…
— Именно поэтому! — Аня остановилась, развернулась к ней лицом. Глаза блестели. — Парни вон вообще без всего загорают, животы свои волосатые на всеобщее обозрение. А мы что, хуже? У нас же… ну, почти как у них. Плоско, гладко, ничего такого, что надо прятать. Почему им можно, а нам нет?
Инна почувствовала, как внутри что-то ёкнуло — смесь стыда и дикого, запретного возбуждения. Она невольно опустила взгляд на свою грудь под тонкой белой майкой. Действительно, почти ничего. Маленькие бугорки, едва заметные даже без лифчика. Как у мальчишек-подростков. Эта мысль почему-то заставила её улыбнуться.
— Ладно… — протянула она, ускоряя шаг. — Но только если ты первая. Я за тобой. А то я сейчас сдохну от стыда ещё по дороге.
Они рассмеялись, но смех был нервным. Тропинка нырнула под деревья, тень ненадолго спасла от жары. Аня достала телефон, включила музыку — что-то ритмичное, дерзкое.
— Представь: лежим мы, солнце печёт кожу прямо на сосках… — она понизила голос, хотя вокруг никого не было. — Все пялятся, а мы такие: «Ну и что? Мы свободные». Адреналин же! Сердце колотится, как после американских горок. У меня уже сейчас мокрые ладони.
Инна кивнула, но голос стал тише:
— У меня уже мурашки. Стыдно-то как… Представляешь, если кто-то из знакомых увидит? Маме расскажут? Или эти придурки начнут снимать на телефон…
— Пусть снимают, — Аня пожала плечами, но пальцы её нервно теребили край майки. — Мы же не голые полностью. Просто… как парни. У нас там всё плоское, почти ничего не видно. Почему им можно выставлять свои соски, а нам нельзя? Это же дискриминация какая-то.
Они вышли из парка. Впереди уже блестела река, слышался шум пляжа: крики детей, музыка из колонок, хлопанье волейбольного мяча. Сердце у обеих стучало чаще. Инна почувствовала, как соски напряглись под тканью — не от холода, от предвкушения и страха.
— Блин, Ань… я уже краснею, — прошептала она, касаясь горячей щеки. — Прилив такой стыда, будто сейчас вся кожа загорится. Но… чёрт, мне это нравится. Такое чувство, будто мы нарушаем правило, которое вообще не должно существовать.
Аня схватила её за руку, пальцы сплелись.
— Вот именно. Давай прямо сейчас договоримся: как только найдём место подальше от толпы, но всё равно на виду — снимаем. Без лифчиков, сразу. Лежим, загораем, чувствуем ветер на голой коже. И пусть смотрят. Мы же красивые. Плоские, но наши. Свои.
Инна сглотнула. Стыд обжигал щёки, но между ног уже разливалось тёплое, предательское возбуждение. Адреналин действительно закипал.
— Хорошо, — выдохнула она. — Но ты первая снимаешь. Я… я посмотрю на твою реакцию. А потом… за тобой.
Ах, что же ты наделал, Петька!