не селёдка, — наконец заключил старик, вытирая рот и бороду тыльной стороной заскорузлой ладони. — Чистый сладкий мёд. Первое желание зачтено, рыбки мои.
Он тяжело поднялся, облизывая губы, и посмотрел на них снизу вверх с довольной, хищной улыбкой.
— Готовьтесь ко второму…
Старик выпрямился, тяжело дыша, и в его выцветших глазах появилось уже совершенно собственническое, хозяйское выражение. Он медленно обвёл взглядом их полностью обнажённые тела — от мокрых, торчащих сосков до гладких, дрожащих кисок.
— Теперь сделаем так, — глухо произнёс он. — Сдавайте снасти.
Он ткнул пальцем в сторону песка, где валялись Иннины шорты с мокрыми трусиками внутри, а потом кивнул на рюкзак Ани.
— Доставай свои, — приказал он блондинке.
Аня, дрожа всем телом, послушно вытащила из рюкзака свою тоненькую полоску ткани. Старик забрал обе пары трусиков — кружевные Анины и простенькие серые Иннины — и не спеша, почти торжественно уложил их в свой засаленный рюкзак, пропахший рыбой, табаком и тиной.
— Теперь я ваш покровитель, — осклабился он, показывая жёлтые кривые зубы. — Это место отныне под моей защитой. Будете приходить сюда каждый день. Раздеваться догола. Гулять, загорать, купаться — как сегодня. Никто вас не тронет. Я прослежу. А за защиту платить надо… верностью.
Инна почувствовала, как внутри всё сжимается от отвращения. Это было не спасение. Это был новый, ещё более липкий и грязный плен.
— А теперь — второе желание, — голос старика стал жёстче. — Хочу посмотреть, как мои рыбки друг дружку ласкают. Ну-ка, вылизывайте киски одна другой. Живо. Чтобы я видел, как вам стыдно… и как вам сладко.
Воздух будто исчез. Аня и Инна посмотрели друг на друга. В глазах обеих стояли слёзы и полная безысходность.
— Нет… — едва слышно прошептала Инна, качая головой. — Это неправильно… Мы же подруги… Я не могу… это пиздец как стыдно…
— Будешь, рыбка, будешь, — старик сделал тяжёлый шаг к ней и больно сжал её худое плечо. — Или мне тех щенков обратно позвать? Они недалеко ушли. Выбирайте: или сами, по-хорошему, или я отдаю вас им на всю ночь.
Аня, окончательно сломленная, медленно опустилась на колени прямо перед Инной. Горячий песок обжёг её голые бёдра. Она подняла заплаканные глаза на подругу — в них была только немая мольба: «Давай просто сделаем это, чтобы это закончилось».
Инна стояла, как статуя, дрожа всем телом. Аня робко положила ладони на её бёдра и слегка раздвинула их. Когда тёплое, стыдливое дыхание подруги коснулось её гладкой киски, Инна резко вздрогнула и закусила губу до крови.
Аня прижалась губами к нежным, бледным губкам подруги. Её язык неуверенно, но послушно скользнул по клитору, потом ниже — пробуя на вкус Иннину влагу. Инна тихо застонала от невыносимого стыда. Чувствовать, как лучшая подруга лижет её самую интимную часть на глазах у чужого старика — это было за гранью всего.
— Активней, активней работай язычком, — довольно подбадривал старик, потирая руки. — Глубже засовывай. Пусть она почувствует, какая ты хорошая девочка.
Аня послушно усилила движения: её язык проникал глубже, облизывал каждую складочку, иногда обхватывал клитор и слегка посасывал. Инна уже не могла сдерживать тихие, сдавленные стоны. Её тело предательски реагировало — киска становилась всё мокрее, а ноги дрожали так, что она едва стояла.
Старик стоял совсем близко, тяжело дыша и не отрывая глаз от этой сцены.
Инна закрыла лицо ладонями и беззвучно плакала. Каждая секунда этого вынужденного, грязного акта отравляла их дружбу навсегда. Они больше никогда не смогут смотреть друг на друга так,
Обучение сабмиссива кончать по приказу