Я просидел в баре до полуночи, пока шум чужих голосов и жгучий вкус виски не слились в единый, оглушающий гул, способный на время заткнуть внутренний голос. Когда я вернулся в номер, в нём царила тишина, нарушаемая лишь её ровным, глубоким дыханием. Она уже спала, свернувшись калачиком на своей стороне кровати, лицом к стене. Я раздеться и лег рядом, стараясь не шелохнуться. Но стоило закрыть глаза, как из темноты всплывали картины: щель в занавесе, её согнутая спина, его жирные, жадные руки. Сон не шёл. Я ворочался, слушал, как за стенами затихает курортный город, как где-то вдалеке лает собака. Кое-как, только под утро, часу к второму, меня вырубило тяжёлое, пьяное забытье. Но забытье было недолгим. В четыре утра резко, безжалостно зазвенел будильник на её телефоне. Звук врезался в сознание, как нож. Я открыл глаза, и на секунду в голове была лишь пустая, серая мгла. А потом всё обрушилось разом: сегодня отъезд. Вилла. Геленджик. Шесть утра. Водитель. Я про это совсем забыл.
В комнате начался хаос. Мы молча, словно два робота с разряженными батареями, метались между ванной и чемоданами. Она — сонная, с тёмными кругами под глазами, я — с тяжёлой, свинцовой головой и сухостью во рту. Вещи запихивались в сумки кое-как. Зубные щётки, зарядки, крем от загара — всё летело внутрь в последнюю секунду. В пять сорок пять, когда мы стояли посреди комнаты, окружённые хаосом, зазвонил мой телефон. Незнакомый номер.
— Я уже подъезжаю, — прозвучал в трубке тот самый, грубый, прокуренный голос. — Через пять минут буду. Выходите.
Мы выкатили чемоданы в предрассветную прохладу. Воздух был свеж и чист, но нам было не до него. Улицы были пустынны, лишь где-то вдали слышался шум мусоровоза. Ровно в шесть, как по расписанию, из-за поворота выполз небольшой, микроавтобус серебристого цвета. Он притормозил рядом с нами. Дверь со стороны водителя открылась, и вышел Михаил.
Мужчина лет пятидесяти, среднего роста, но плотного, крепкого сложения — не жирного, а именно грузного, как часто бывает у людей, проводящих жизнь за рулём. Его лицо было обветренным, с сетью мелких морщин вокруг глаз и крупными порами на носу. Серебристая, коротко подстриженная щетина отчётливо проступала на висках и щеках, контрастируя с ещё тёмными волосами. Он был одет в нелепо короткие, почти пляжные шорты синего цвета, простую серую футболку с выцветшим логотипом какой-то заправки и потрёпанные шлёпанцы на босу ногу. На толстой, жилистой шее висела цепочка с крохотным золотым кулоном — якорь или крест, разглядеть было трудно. В его манерах не было суеты.
Он кивнул нам, оценивающим взглядом скользнул по жене, уже ожившей при виде транспорта, и по нашим чемоданам. Он повернулся и, шлёпая шлёпанцами по асфальту, пошёл к задней двери микроавтобуса, чтобы открыть её. Пока я подкатил чемоданы и начал загружать их в багажник, жена, не дожидаясь, ловко поднялась на подножку и устроилась на переднем пассажирском сиденье, рядом с водительским. Она сделала это быстро, уверенно, будто боялась, что место займут. Я, не желая тесниться с ней впереди после вчерашнего молчания и всей этой каши в голове, толкнул дверь в салон.
Внутри пахло табаком, пластиком и каким-то освежителем с запахом «морской свежести». Два ряда сидений, застеленных синими съёмными чехлами. Я выбрал место прямо за перегородкой, у окна. Сюда, в эту полутьму, в гул двигателя, я мог спрятаться, чтобы наконец прийти в себя или хотя бы попытаться. Дверь багажника с лязгом захлопнулась. Водитель обошёл машину, тяжело взгромоздился за руль, щёлкнул замком зажигания. Дизель взревел, кашлянул чёрным дымом из выхлопной
Ступенчатая казнь