Возникшая ситуация — эта близость, её пристальный, заворожённый взгляд, вся атмосфера тайной лесной поляны — видимо, пришлась по вкусу не только Михаилу, но и его «любовному инструменту». Он откликнулся мгновенно и безоговорочно.
Прямо на глазах у Кати, всё ещё сидевшей в немой позе на корточках, началось превращение. Та самая утилитарная «сарделька» дрогнула у основания. Затем, медленно, неотвратимо, как налившийся соком плод, она начала расти. Мышцы у корня напряглись, выталкивая плотную плоть вперёд и вверх.
Она вытягивалась в длину, набухая в толщину, с каждым ударом сердца становясь больше, твёрже, внушительнее. Кожа на стволе натянулась, обнажив сеть тёмных вен. Головка, уже освобождённая от крайней плоти, казалось, наливалась тёмно-розовым, почти лиловым румянцем. Она увеличивалась, округлялась, превращаясь в ту самую «шляпку приличного гриба» — крупную, выпуклую, идеальной формы, с чётко очерченным венчиком.
Струя окончательно иссякла. Михаил убрал правую руку, и его член, ничем уже не удерживаемый, закачался на упругой основе, поднимаясь всё выше, описывая в воздухе медленную, самоуверенную дугу. Он приспустил шорты почти до самых колен, полностью освобождая зрелищу взгляд. Теперь ничто не мешало видеть всё. И вот, прямо на глазах у Кати, небольшая отдыхающая сарделька завершила свою метаморфозу. Теперь перед ней, в двух шагах, торчал солидный, мощный «сервелат» — прямой, твёрдый как дерево, с лёгким изгибом вверх.
Он указывал примерно на «10 часов», как стрелка неземного компаса, прямо из небольшого, аккуратного кустика тёмных, с проседью волос. И венчала эту впечатляющую конструкцию та самая фиолетовая, отполированная до глянцевого блеска головка-«залупа», поймавшая солнечный луч и сверкавшая теперь, как мокрая спелая слива.
Воздух на поляне замер. Не было слышно ни птиц, ни ветра. Было только её учащённое дыхание и почти зримое, гулкое напряжение, витавшее между его демонстративно выставленной плотью и её расширенными от изумления и чего-то гораздо более глубокого глазами. Он не двигался, давая ей насладиться видом. Это был немой, но предельно ясный вопрос. И ответ на него висел в тишине, тяжёлый и знойный, как сам полуденный воздух.
— Ну вот, что ты наделала, — хрипло, но без упрёка, скорее с оттенком грубоватой игры произнёс Михаил.
Он подался бёдрами вперёд, ещё больше выставляя напоказ свою «палку», которая и так уже была центром вселенной на этой лесной поляне. — У меня на тебя хуй встал. Что теперь делать? Я же не могу в таком виде идти к машине. А вдруг муж заметит, надумает всякого, ещё не хватало, чтобы он скандал устроил или в драку полез.
Его слова, особенно эта последняя фраза, ударили по Кате неожиданно остро. «Вдруг муж заметит… скандал устроит…» Картина чётко, как в кино, всплыла перед её внутренним взором: её бледное, злое лицо в кофейне, его хлопнувшая дверь, ледяная тишина в машине. Скандал. Крики. Обвинения. Возможный срыв всей поездки. Возвращение домой посреди всего этого… этого кайфа.
И тут мысленная лента в её голове резко отмоталась назад. Не к вчерашнему дню, а гораздо дальше. К долгим, скучным вечерам на работе и к тем ещё более утомительным дополнительным сменам, которые она брала, стиснув зубы. К отказу от новых туфель, от ужинов в кафе с подругами. Всё ради этой поездки. Ради того, чтобы «гульнуть раз, но по полной». Ради солнца, моря, отдыха, ресторанов, вина, чувства полной, безоглядной свободы. И ради этой виллы в Геленджике, которая маячила впереди как обещание чего-то ещё большего, ещё более запретного и сладкого.
Все эти дни она кайфовала — по-настоящему, каждой клеткой. Новые места, восхищённые взгляды, власть над мужчинами, включая собственного мужа, эта странная, опьяняющая смесь стыда и гордости. Она заслужила этот отдых. Заработала
как я лишилась девственности...