гладил меня по груди — медленно, нежно, кончиками пальцев. Тёплые ладони скользили по ключицам, по животу, по плечам. Чьи-то губы целовали шею, подбородок, уголок губ.
— Братик… — услышал я сквозь сон. — Братик, вставай.
Я открыл глаза. Аня лежала рядом, прижавшись ко мне своим тёплым телом, её волосы щекотали мою щеку. Она улыбалась — не хищно, не развратно, а по-детски, счастливо, будто ничего не случилось. Будто мы просто проснулись вместе в воскресное утро.
— Мой любимый братик, — прошептала она и чмокнула меня в губы — легко, воздушно.
Я не мог ответить. Голова была тяжёлой, тело — чужим, ватным. Я попытался пошевелиться и понял, что истощён. Мышцы болели, будто я бегал марафон, в паху пульсировала тупая, тянущая боль. Я чувствовал себя выжатым досуха, опустошённым.
Она помогала сесть, подложила подушку под спину, сама осталась лежать рядом, на боку. Одной рукой она держала мой член — просто держала, слегка обхватив пальцами опавший ствол, будто ей от этого становилось легче. Член был розовым, натёртым, слегка опухшим — он лежал на моём бедре, изнеможённый, но спокойный. Прошлые царапины с той, первой ночи почти зажили — от них остались только тонкие белые полоски на коже. Он был чистым, будто его вылизали дочиста.
— Саш, — Аня вздохнула и откинула одеяло в сторону. — Посмотри на себя.
Я опустил взгляд. Всё моё тело было голым — кто-то снял с меня остатки одежды, пока я спал. Аня лежала рядом — тоже голая, тоже уставшая, но довольная. Её тело было всё в красных пятнах — следах от поцелуев, от моих рук, от трения. На шее, на ключицах — засосы. На груди — следы пальцев, синие, почти багровые.
Она раздвинула ноги — медленно, не спеша, — и провела пальцами по своей киске. Она была красной, припухшей, горячей. Из неё вытекала густая белая жидкость — моя сперма, смешанная с её смазкой. Она собрала её на палец, поднесла к губам, облизала, смакуя.
— Ты зверь, братик, — сказала она игриво. — Так хорошо поработал с моей киской. Она до сих пор гудит от натёртостей.
Я смотрел на неё и пытался вспомнить.
Ничего. Только обрывки. Её стоны. Её голос, шепчущий «братик». И темнота. Глубокая, вязкая темнота.
— Что… что было? — выдавил я.
Аня улыбнулась, поцеловала меня в плечо.
— Не помнишь? — спросила она. — Ничего страшного. Я помню. Ты был… очень сильным. Очень. Я хочу повторить.
Я смотрел на неё, пытаясь собрать мысли. В голове шумело, но одна мысль пробилась сквозь туман — про грибы. Дозировка. Как я отмерял их перед тем, как заварить чай.
— Наверное, я переборщил с дозой, — пробормотал я спросонья, растирая лицо ладонями. — Положил себе чуть больше, чем надо…
Аня замерла. Её рука, которая гладила мою щёку, остановилась на полпути.
— С какой дозой? — спросила она тихо. — Какие грибы, Саш?
Я осекся. Язык прилип к нёбу. Я понял, что сказал лишнее. Но поздно — она смотрела на меня своими большими глазами, спокойно, без злости, без упрёка. Только любопытство и лёгкая тень недоумения.
Можно было соврать. Придумать что-то про травы, про сонное зелье, про что угодно. Но я посмотрел на неё — голую, нежную, с этими красными следами на теле, которые оставил я. Она не злилась.
Я решился.
— Те грибы, которые я нашёл в лесу, — сказал я. — Фиолетовые, с белыми пятнами. Я клал их в чай. Тебе и себе. Сначала только тебе, потом сегодня вечером — нам обоим.
Она слушала, не перебивая. Её пальцы гладили мою щёку, потом спустились к подбородку, потом
Опустили за магнитофон