— Ммм… — мурлыкала она, прижимаясь губами к моей мошонке.
Я забыл, где нахожусь. Забыл, что за стеной спит бабушка. Забыл, что это моя сестра. Осталось только тепло её рта и твёрдость моего члена, который пульсировал в миллиметре от её глаза.
Аня чуть привстала, оторвав колени от холодного пола. Её тело подалась вверх, и теперь голова оказалась прямо над моим членом. Она заправила волосы со лба за уши — плавным, почти небрежным движением, — открывая лицо. Без волос оно стало совсем другим: беззащитным, детским и одновременно порочным. Она провела одной рукой по моему бедру — от колена к животу, — пальцы оставляли горячие дорожки на коже. А другой рукой она схватила член. Всё той же крепкой хваткой, что и в первую ночь — уверенно, жёстко, будто боялась, что он исчезнет.
Она нависла над головкой. Приоткрыла рот — медленно, будто дразня. Язык высунулся наружу, влажный, розовый, дрожащий. Изо рта, по языку, потекла тонкая нитка слюны — прозрачная, блестящая в лунном свете. Она скатилась к кончику языка, повисла на секунду, потом упала прямо на головку. Тёплая, липкая. Я дёрнулся от неожиданности.
— Какой у тебя умопомрачительный запах, — прошептала она, глядя мне в глаза. Голос был тихий, хриплый, почти незнакомый. — Я чувствую его даже во сне. Он везде. Он в моей голове. Я просыпаюсь и думаю о нём.
Она опустилась чуть ниже — её губы коснулись головки, но не взяли её. Только обвели по краю, собирая слюну.
— И вкус, — продолжила она шёпотом. — Я люблю ощущать твой вкус на своих губах.
Она опускалась всё ниже. Её губы раскрылись шире, голова наклонилась, и головка члена оказалась у неё во рту.
— А сейчас… — продолжила она шептать, но слова стали нечёткими, смазанными, потому что рот был занят. — Головка такая гладкая… горячая… я чувствую, как из неё выходит твоё семя… через это маленькое отверстие… такое солёное, и сладкое... тягучее…
Она чмокнула — громко, со вкусом, — облизывая головку со всех сторон. Её губы сжимались вокруг неё, разжимались, снова сжимались, издавая влажные, сосущие звуки.
— М-м-м… — мычала она, уже не пытаясь говорить членораздельно.
Она оперлась руками о кровать по обе стороны от моих бёдер, и начала насаживать свою голову всё глубже. Медленно. С усилием. Член входил в её рот дюйм за дюймом, раздвигая нёбо, упираясь в горло. Её губы скользили по стволу, сжимая его плотным кольцом, не пропуская воздух.
Она опустилась до самого основания. Губы сомкнулись там, где член соединялся с телом. Её нос вжался в мой лобок, уткнулся в жёсткие курчавые волосы. Она замерла на секунду, будто привыкая, будто наслаждаясь тем, что он внутри — целиком, весь. Потом её горло дрогнуло, и я почувствовал, как она сглотнула.
Она пыталась что-то сказать — я видел, как двигаются её губы вокруг ствола, как напрягаются щёки, — но из её рта вырывались только невнятные, глухие звуки. Стоны. Чавканье. Мычание, которое сопровождалось низким, гортанным мурлыканьем.
Её глаза были закрыты. Волосы упали на лицо, но она не убирала их. Её тело работало — насаживалось, поднималось, насаживалось снова. Глубоко. Жадно. Не вынимая.
Я лежал, смотрел на неё и чувствовал, как её рот берёт всё, что я могу дать. И как внутри меня снова начинает расти то тянущее, горячее напряжение, которое сулило новый выброс.
Она мурлыкала. И сосала. Не переставая ни на секунду.
А потом я начал чувствовать, будто проваливаюсь. Не в сон — нет, сон был бы мягче, теплее. Это было другое. Будто пол подо
Один день в школе 3