Она улыбнулась, поднялась на носочки и поцеловала меня в шею. Замерла на секунду, втянула носом воздух и выдохнула мне в кожу.
— Я пойду, развешу бельё, — сказала она шёпотом. — А ты пока… отдохни.
Она подхватила узел с грязной постелью, взвалила на плечо и вышла из комнаты.
Я остался один. Провёл рукой по шее — там, где она целовала, кожа ещё хранила тепло её губ.
Член снова начал подниматься.
Я опустился на край кровати — голой, без простыни, — и закрыл глаза.
День тянулся медленно, как размятая карамель.
Мы стирали постельное бельё во дворе, под навесом, где стояло стальное корыто и две пластиковые табуретки. Бабушка ушла в огород — мы слышали, как гремит ведро за забором.
Аня засучила рукава моей футболки и запустила руки в мыльную воду. Пена взбилась, потекла по её пальцам. Я стоял рядом, перебирал мокрое бельё, подавал ей то пододеяльник, то наволочку, то простыню — ту самую, с огромным тёмным пятном.
— Саш, не стой столбом, — сказала она, не поднимая головы. — Помогай.
Я взял следующую простыню, опустил в корыто, принялся тереть рядом с ней. Наши руки касались под водой — её пальцы скользили по моим.
— Ань, — спросил я. — Что там было? Ночью? Я ничего не помню.
Она замерла, прислушалась. Бабушка была далеко. Не услышит.
— А надо было помнить? — спросила она тихо.
— Я хочу знать.
Она выпрямилась, вытерла руки о джинсы и посмотрела на меня. На её щеках появился лёгкий румянец. Она отвела взгляд на секунду, потом снова посмотрела.
Она рассказала. Сбивчиво, иногда смущаясь, но рассказывала всё. Про его силу. Про его выросший член. Про то, как он трахал её в рот. Про то, как он входил в неё. Про то, как он кончал много раз.
Она говорила, а я слушал, чувствуя, как пульсирует член в штанах.
— Не спрашивай меня больше об этом сегодня, — сказала она в конце. — Не потому, что я злюсь. А потому, что я… не могу говорить об этом спокойно. У меня внутри всё переворачивается.
Она опустила руки в воду и начала тереть.
Я смотрел на неё и понимал, что она сказала мне гораздо больше, чем я просил.
За обедом мы сидели за кухонным столом втроём — бабушка во главе, мы с Аней напротив.
— Утром звонила ваша мама, — сказала бабушка. — Командировка закончилась пораньше. Через несколько дней приедет. И вы сможете уехать домой. Все вместе.
Аня опустила глаза в тарелку, но её щёки налились румянцем.
Бабушка вздохнула, отодвинула тарелку.
— Давление у меня опять подскочило, — сказала она будто между прочим. — Врач прописал новые таблетки. Побочка — сонная стала. Вечером глаза слипаются, утром просыпаюсь позже обычного.
Она посмотрела на меня, потом на Аню.
— Вы уж извините меня, старую. Если что не так — стучите громче, я не обижусь.
Аня улыбнулась — слишком быстро.
— Всё хорошо, бабушка, — сказала она. — Мы тихо себя ведём.
Бабушка усмехнулась, отпила чай.
— И то хорошо, — сказала она. — Спите себе, отдыхайте. Мне ваши молодые разговоры ни к чему.
Бабушка ничего не знала. И не узнает. Она спала.
Аня встала, убрала свою тарелку.
— Я пойду, бельё занесу, — сказала она и вышла.
На пороге задержалась на секунду, обернулась и посмотрела на меня. В её глазах было обещание.
Бабушка допила чай, отставила кружку.
— Хорошие дети, — сказала она скорее себе, чем мне. — Ласковые.
Она поднялась и побрела к себе в комнату.
Я остался за столом один. Смотрел в окно, где Аня снимала с верёвки высохшие простыни, и думал о том, что бабушкины
География