Закончив с бельём, мы помогли бабушке прополоть грядки, натаскать воды из колодца, сложить дрова под навесом. Рутинные дела, привычные до автоматизма, но сегодня всё было иначе. Мои мысли бродили где-то далеко — в прошедшей ночи, в комнате с разбросанными простынями, в её рассказе, который она шептала мне на ухо, пока мы стирали.
Я смотрел на Аню и не мог отвести взгляд.
Она двигалась иначе. Плавнее, женственнее. Её бёдра чуть покачивались при ходьбе, грудь натягивала футболку, и когда она наклонялась за морковкой или тянулась к верхней полке в сарае, ткань облегала её тело так, что я видел каждую линию, каждый изгиб. У меня пересыхало во рту, и я отворачивался.
Я чувствовал её взгляд на себе, когда стоял к ней спиной. Тёплый, тягучий, будто она гладила меня глазами. Когда я оборачивался — она уже смотрела в сторону, но её уши розовели, а губы становились чуть приоткрытыми, влажными.
Я чувствовал при каждом шаге свой член. Он больше не висел вялым огрызком, которым я стеснялся в бане, а тяжело лежал в трусах, иногда натирал, иногда просто напоминал о себе. Я периодически оттягивал резинку, пока никто не видел, заглядывал внутрь — и видел его. Уже не мальчишеский, почти взрослый. Увеличившийся, округлившийся, с набухшей головкой, которая раньше была такой маленькой, что я боялся показывать её даже себе. Я брал его в руку, сжимал, будто проверял, не превратится ли он снова в тот жалкий огрызок, которым был до всех этих событий.
Я заметил, что Аня тоже иногда задумывалась. Она замирала посреди дела, смотрела в одну точку, и её лицо становилось отрешённым, будто она проваливалась в воспоминания. Она вздрагивала, осекалась, краснела и продолжала работать, а я делал вид, что не видел.
Синяки на её ключице она периодически закрывала, подтягивая футболку до самой шеи, если рядом была бабушка. Но когда старуха отворачивалась или уходила в дом, Аня опускала край ткани, и я видел эти тёмные, багровые отметины — следы моих губ, моих зубов, моей жадности. Она не прятала их от меня.
Она ходила в коротких шортах — жарко было. Попка обтягивалась тканью, и в определённых позах — когда она наклонялась, тянулась, садилась на корточки — низ её ягодиц открывался. Я видел красные пятна, полосы от моих ладоней, следы, которые я оставил, сжимая её во сне.
Она их не прятала. Не поправляла шорты, не натягивала ткань. Ходила так, будто ничего не случилось. Но когда ловила мой взгляд, устремлённый на её ягодицы, её губы изгибались в лёгкой, едва заметной улыбке. Она знала. Она хотела, чтобы я смотрел.
Мы оба чувствовали смущение. Странное, новое, неловкое. Как будто между нами что-то сломалось — и что-то новое выросло на этом месте. Мы избегали смотреть друг другу в глаза слишком долго, но при этом наши тела тянулись друг к другу сами. Руки касались случайно — за столом, когда передавали хлеб; на улице, когда я подавал ей ведро с водой. Каждое прикосновение отдавалось в паху, и я отводил взгляд, чтобы она не заметила.
Один раз — когда бабушка ушла в дом за спичками — Аня подошла ко мне сзади и прижалась грудью к моей спине. Её руки обвили мой живот, губы коснулись шеи — быстро, легко, почти невесомо.
— Я хочу тебя, — прошептала она. — Прямо сейчас. Но нельзя.
Она отстранилась, поправила волосы и отошла, будто ничего не было. Я стоял, чувствуя, как член упирается
Мила подружка моей дочери