Я уже открыл рот, как дверь скрипнула, и на крыльцо вышла Оля.
Она была в папиной футболке — огромной, серой, с закатанными рукавами, которая свободно висела на плечах, но на груди натягивалась так, что стало заметно: там что-то изменилось. Грудь Оли, ещё вчера мягкая, тяжёлая, висящая, теперь казалась более собранной, упругой. Соски — раньше почти незаметные, спрятанные в пышных ореолах — теперь отчётливо проступали сквозь ткань маленькими, твёрдыми точками.
Футболка была длинной, почти до колен, и невозможно было понять, есть ли на Оле шорты.
В руках она несла постельное бельё — скомканную простыню, пододеяльник, наволочки.
Оля шла к большой ванне, которая стояла у забора. Мы окрикнули её.
— Оля!
Она повернулась, узнала нас и радостно замахала рукой. Бросила бельё в ванну — прямо в воду, не заморачиваясь, — и быстрым шагом направилась к калитке. Лицо у неё было оживлённым, глаза блестели.
— Привет! — выдохнула она, выходя за забор и останавливаясь напротив нас. — А я вас вчера потеряла. Вы когда ушли?
Я и Аня переглянулись.
— Ты ничего не помнишь? — осторожно спросила Аня.
Оля задумалась, наморщила лоб.
— Помню… мы чай пили. Ты рассказывала про грибы. Про то, как тело меняется. А потом… — она замолчала, прикусила губу. — А потом как будто провал. Я очнулась уже утром в своей постели. В папиной футболке. И голова не болела, представляете? Вообще ничего.
Она посмотрела на меня. Взгляд был прямой, без страха, без той вчерашней загнанности.
— Саш, вы мне что-то подмешали? В чай?
Я помолчал секунду, потом кивнул.
— Грибы. Те самые, о которых Аня рассказывала. Немного. Чтобы ты расслабилась.
Оля не отвела взгляда. Не испугалась. Не разозлилась.
— А, ну тогда понятно, — сказала она почти буднично. И вдруг улыбнулась — широко, открыто, как не улыбалась никогда раньше. — Спасибо вам. Честно. Я утром проснулась и не узнала себя.
Она провела руками по своей груди — там, где под футболкой угадывались новые округлости.
— Грудь стала другой. Налилась. Упругая. Раньше она висела, а теперь… — она сжала ткань на груди, показывая форму, — смотрите. И попа тоже, — она резко развернулась, подняла край футболки и оголила ягодицы. На ней были красивые красные трусики — кружевные, почти прозрачные по краям, которые сидели идеально, обтягивая новую, подтянутую попку. — Видите? Раньше я бы никогда такое не надела. А теперь смотрится красиво, правда?
Аня усмехнулась.
— Очень красиво.
— И животик, — Оля опустила футболку, провела ладонью по животу, — стал крепче. Я даже не знаю, как это объяснить. Но я себе нравлюсь. В первый раз в жизни.
Я смотрел на неё и не узнавал вчерашнюю зажатую, вечно сгорбленную девчонку. Она стояла прямо, говорила громко, почти не прятала глаза. Иногда её взгляд задерживался на сосках Ани, которые проступали сквозь тонкую футболку, или скользил по моему паху — быстро, но я замечал. Она смотрела и не стеснялась.
— Слушайте, — вдруг сказала Оля, понизив голос. — Папа сегодня странный. Очень ласковый. Он никогда таким не был. Утром зашёл ко мне, спросил, как спалось, погладил по голове… потом ушёл на кухню, приготовил завтрак. Я даже не знала, что он умеет.
Она помолчала, провела пальцами по своим губам.
— И губы у меня будто… ломит. Приятно. Я в зеркало посмотрела — они красные, припухшие, будто я всю ночь что-то с ними делала. И пахнет в комнате… не так, как обычно. Чем-то другим. Мне нравится этот запах.
Аня и я переглянулись. Она едва заметно улыбнулась. Я понял — отец заметил. Может, не всё, но то, что дочь была
Последняя ночь Зои