Димон поводил членом по её губам, вытирая остатки мочи, и Лика снова покорно открыла рот. Широко и демонстративно, показывая им всем, что внутри пусто. Что всё проглочено.
— Теперь все.
Димон отошёл в сторону, давая место другим. Они молча обступили ее, образовав плотный полукруг.
Лика сидела на песке, поджав босые ноги. Она не отворачивалась и не прятала взгляд. Ее грудь тихо и часто вздымалась, а в глубине глаз, поверх стыда, жила странная, трепетная готовность.
Она ждала...
И в этой тишине, наполненной мужским вниманием, было что-то гипнотическое, завораживающее и неотвратимое. Она была в центре. И все их мысли были устремлены только на неё. И ей это пугающе, порочно, но нравилось.
Язык её медленно облизал губы, собирая остатки влаги. Она сглотнула, смакуя последний, горьковатый привкус. Улыбнулась им, и широко открыла рот. Готовая принять всё, что они дадут. Готовая служить и принадлежать.
Первая горячая струя ударила в лицо, как неожиданная оплеуха. Жидкость обожгла щёку и затекла в глаз. Она резко зажмурилась, но не отпрянула.
Вторая попала в рот, перехватив дыхание и заставив подавиться едкой, горьковатой жидкостью. Она на мгновение закашлялась, но рот не закрыла.
Третья, четвёртая.
Они хлестали уже со всех сторон, смывая остатки косметики, смешиваясь с потом и спермой, в которых тонули последние обломки её гордости.
Лика сидела на коленях, подставившись этому потоку, и её тело сотрясала мелкая дрожь от странного, нарастающего напряжения, будто внутри неё туго закручивалась пружина, готовая вот-вот сорваться.
Тёплые струи текли по шее, затекали за воротник несуществующей уже рубашки, струились по спине, по животу, смывая границы между «ней» и «ими», между тем, что было её, и тем, что они в неё вливали. А то что попадало в рот, она пыталась глотать.
И сквозь этот огонь стыда, сквозь шум в ушах и едкий запах, в голове, отбиваемой этими ударами, прорезалась мысль, от которой перехватило дух.
Всегда.
Этот акт не был началом. Он был кульминацией. Точкой, в которой сошлись все линии её жизни. Не тогда, когда наглые пальцы Сергея втирали в её спину крем с похабными шутками, будто разминая тесто. Не тогда, когда Димон впервые грубо схватил её за задницу на пляже, и по её телу пробежал стыдливый, предательский трепет. И даже не там, в прохладной чаще леса, где её грубо, жестоко, не спрашивая разрешения взяли силой.
Всегда.
Она всегда была такой. Ещё в школе, когда мальчишки одноклассники таскали за ней портфель и смотрели преданными собачьими глазами, а она, свысока поглядывая на их юношеский восторг, втайне мечтала, чтобы самый тихий из них вдруг прижал её к шершавой стене в тёмном коридоре, зажал рот ладонью и сделал что-то лишающее дара речи.
Она представляла это, лёжа ночами в своей чистой, аккуратной постели, и от этих мыслей кровь приливала к щекам, а сердце колотилось где-то в горле.
Ещё в институте, когда она играла глазами с солидными преподавателями, заставляя краснеть и терять нить лекции уважаемых мужчин, а ночами представляла, как самый строгий и противный из них задерживает её после семинара. Как дверь кабинета закрывается с тихим, неумолимым щелчком, и как он медленно, не спеша, подходит к ней, и нависает огромной, чёрной тенью.
Как он берёт её. Молча и жестоко. На старом, продавленном, кожаном диване. Без нежности, без прелюдий и просьб. Просто берёт то, что она так долго обещала этими взглядами и улыбкой.
Все её вызывающие наряды, тщательно продуманные, небрежные причёски, кокетливые улыбки, брошенные через плечо, всё это был один большой, отчаянный и немой крик, обращённый в пустоту: Возьмите меня! Сломайте меня! Докажите, что
Горько!