выбираю реабилитацию, — сказала я. — Я возвращаюсь к детям.
Голос не дрожал. Я не знала, откуда взялась эта твёрдость — может быть, из самого дна, где ещё теплилось что-то человеческое, что я не успела убить до конца.
Я подписала бумаги быстро. Не перечитывая. Если начну перечитывать — передумаю. Получила чек — цифра была большой, достаточной, чтобы закрыть всё и дать им то, что я не давала семь лет. Деньги не вернут времени. Но время я им уже не верну в любом случае.
Собрала коробку. Джинсы положила сверху. Подняла — и замерла.
Из коридора донёсся знакомый звук. Тихий, ритмичный, тяжёлый — цокот копыт по бетону. Медленный, уверенный. Я знала этот шаг. Знала, кто это. Запах уже доходил — тёплый, земляной, густой, как удар в солнечное сплетение.
Тело отозвалось раньше, чем я успела подумать. Между ног стало влажно. Соски напряглись. Что-то глубокое и тупое сжалось в матке — знакомое, требовательное, животное.
Я стояла с коробкой в руках и не двигалась.
Я встала на четвереньки. Сама. Без приказа. Медленно, тяжело, покачивая тяжёлым выменем, вернулась в глубь стойла. Легла на свежую солому. Солома приятно колола кожу — знакомо, родно, правильно. Я перевернулась на спину, широко раздвинула ноги — колени в стороны, ступни упёрлись в перегородку. Пизда раскрылась сама, горячая, влажная, готовая. Я провела дрожащей рукой по животу, по тяжёлому вымени, по набухшим губам и тихо, почти неслышно замычала.
— М-м-м-му-у-у...
Звук был низким. Гортанным. Довольным.
Машенька, мама не сможет. Мама теперь... счастлива. Не так, как вы.
Слёзы всё ещё текли по щекам, но уже не от боли. От облегчения. От прощания. Я закрыла глаза и повторила про себя эту фразу снова и снова, как последнюю молитву. Мама теперь счастлива. Не так, как вы. Я не вернусь. Я не смогу быть той матерью. Я могу быть только этим. Коровой. И в этом — моё настоящее, глубокое, животное счастье. Полное расчеловечивание. Наконец-то.
Через несколько минут в стойло вошёл он — вальяжный мужчина в дорогом костюме, тот самый, который когда-то подписывал мой контракт. Он посмотрел на меня внимательно: на широко раздвинутые ноги, на молоко, стекающее по коже, на блаженное, мокрое от слёз лицо.
— Лада... что вы выбрали?
Я уже не могла говорить словами. Я просто замычала — тихо, но твёрдо, и в этом мычании было всё: согласие, желание, окончательное решение.
— М-м-му-у-у...
Он медленно улыбнулся уголком рта.
— Будет сделано.
— И... ещё одно, — прошептала я в последний раз человеческим голосом, пока он ещё был. — Хочу рожки. Маленькие. Симпатичные. И хвостик. Чтобы всё было... по-настоящему.
Он кивнул.
На следующий день меня забрали рано утром.
Я стояла на четвереньках в стойле, ещё тёплая после ночного доения, когда пришли двое крепких санитаров в белом. Они не сказали ни слова — просто надели на меня мягкий ошейник с поводком и повели по длинному коридору. Я шла покорно, тяжёлая грудь покачивалась, соски ныли, между бёдер оставалась приятная липкая влажность. Я не сопротивлялась. Я уже всё решила.
Операционная была холодной, стерильной, ярко освещённой. Запах антисептика и металла ударил в ноздри так резко, что на секунду перехватило дыхание. Меня уложили на специальный ветеринарный стол: на спину, ноги широко разведены и подняты в высоких стременах, руки плотно прижаты к бокам жёсткими фиксаторами. Холодный металл обжёг кожу ягодиц и лопаток. Я вздрогнула всем телом — не от холода. От понимания: это последнее. Последний раз, когда я ещё могу быть человеком.
Доктор Елена подошла ближе. Та самая, что семь лет назад принимала меня. На лице — профессиональная, почти нежная улыбка, словно она гладила любимую телочку
Катать шары на биллиарде