её бёдрами, таким оно было широким. Он вошёл в неё в позе «ложек», его худое тело прижалось к её спине. Другой, более грузный, устроился сзади, прижавшись к её ягодицам, и начал тереться о них, одновременно протягивая руки вперёд, чтобы лапать её грудь и живот.
Позы менялись с циничной эффективностью. Её поставили на ноги, прижали лицом и грудью к стенке контейнера, широко раздвинули её ноги. Один солдент вошёл в неё сзади, другой приподнял одну из её ног высоко (её гибкость позволяла это без видимых усилий), пытаясь найти новый угол. Её сгибали, складывали, позиционировали как куклу.
На протяжении всего этого кошмара, разум Нэйтири отступил в маленький, тёмный уголок. Она уставилась в точку на стенке контейнера — на отслоившуюся краску, на полосу ржавчины, напоминавшую кровоточащую рану. Внутри бушевала буря. Безмолвный ураган ненависти, такой чистый, что он казался холодным. Он кристаллизовался вокруг каждого вторжения, каждой хватающей руки, каждого толчка. Но внешне она была покорна. Она даже помогала им, когда это требовалось – чуть шире раздвигала ноги, поднимала таз. Её тело функционировало на автопилоте. Когда руки толкали её бёдра, она подстраивалась. Когда коленом подталкивали её ногу шире, она подчинялась. Она стала инструментом собственного унижения, потому что за этим унижением лежал единственный путь вперёд.
Она считала. Каждый новый член, насилующий её тело, был очередной отметкой на невидимой таблице мщения.
Первый. Пьяный Микки. Маленький, жалкий.
Второй. Бритый с тату дракона. Жестокий, глубокий.
Третий. Нервный, тощий, во рту. Горький вкус.
Четвёртый. Юный, лихорадочный на замену. Поспешный, поверхностный.
Пятый. Тот, кто взял её по-собачьи. Хрюкающий, как животное.
Шестой. Насилующий её рот, от которого её тошнило. Солёная сперма в горле.
Седьмой. Солдат в позе «ложек». Шепчущий мерзости ей на ухо.
Восьмой. Другой, чьего лица она даже не видела, берущий её сверху, прижатую к контейнеру.
Девятый... десятый... Числа расплывались. Она потеряла счёт где-то после десятого. Каждый новый член, проникающий в её тело, был очередной меткой на стене её ненависти. Разные размеры, разная сила, одинаковое презрение. Разные размеры. Одни толстые и короткие, другие длиннее и тоньше. Одни кончали быстро, после нескольких стонов, другие длились, вколачивая в неё, пока пот не капал с их лбов ей на спину. Запахи смешивались в тошнотворный коктейль: человеческий мужской пот, перегар, дешёвое мыло, оружейная смазка, медный привкус её собственных ссадин и въедливый, приторный запах секса и завоевания.
Её собственное тело в некорые моменты её предавало. Несмотря на ужас, насилие, унижение, физиология реагировала. Трение, безжалостная стимуляция, полнота — вызывали нежеланные, унизительные ощущения глубоко внутри. Коварный жар собирался внизу живота, мышцы сжимались не в защите, а в непроизвольной реакции. Это последнее предательство, этот физиологический отголосок удовольствия среди пыток, разжигал её внутреннюю ярость до температуры белого каления. Это было последним оскорблением.
Наконец, после того, что показалось вечностью в холодном, сыром закоулке, последний солдат закончил. Это был крупный мужчина, тяжело дышащий, который снова взял её на спине, своим весом придавив её к полу. С последним, содрогающимся стоном он излился в её уже переполненное лоно и рухнул рядом, истощённый.
На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием. Затем снова разразился смех, теперь более лёгкий, удовлетворённый, шлёпки по плечам, обещания «повторить, как только эта дикарка опять попадётся».
— Ну что, пацаны, видали? Целый взвод прошёл!
— Настоящая полковая походная...
— Запомнит нас надолго, синяя сказка!
Они помогали друг другу встать, хлопали по спинам, застёгивали ширинки. Они смотрели на неё, лежащую на грязном бетоне, покрытую свидетельствами их потехи, как на использованный инструмент, завоёванную территорию.
Первый раз в 17 лет