муже: его равнодушный взгляд после ссоры. Она хотела, чтобы кто-то — что-то — взяло контроль полностью. Машина обещала. Фаллос ускорился, трущийся яростнее, иглы кололи чаще, импульсы жгли.
Напряжение росло. Цех пульсировал в унисон — гул станков, стоны, вспышки электричества. Чулки Веры порвались окончательно на бедрах, лохмотья свисали, обнажая дрожащую кожу. Она чувствовала, как механизмы готовятся: фаллос набух, доилки сжались туже. Судорога прокатилась от пяток до макушки, вырвав стон, слившийся с хором. «Больше... пожалуйста...» — прошептала она в пустоту.
Уязвимость накрыла. Железная воля треснула. Тело жаждало машины больше, чем свободы. Воспоминания о прошлом — завод, муж, контроль — казались далёкими тенями. Здесь, в глубокой ночи, в ржавом цехе, она была голой перед механизмом. Иглы чмокали, электричество покалывало, вибрация доводила до края.
Станки ускорились все разом. Фаллос у промежности Веры задрожал сильнее, обещая вторжение. Доилки ритмично доили, клейма нагревались. Хор стонов взвился к потолку, эхом отдаваясь в пустых цехах. Вера выгнулась, мышцы свело, разум помутился от смеси боли и блаженства.
Разряд ударил в клитор, вырвав хрип, и станок замер, дразня обещанием продолжения.
Вера закричала, когда механические члены одновременно пронзили её, заполняя каждую щель неумолимым ритмом. Огромные стволы, толщиной с кулак, разрывали пизду и анус, растягивая стенки до хруста. Боль взорвалась молниями, смешавшись с запретным жаром, что копился внутри с самого начала. Станок гудел, толкая глубже. Она дёрнулась в фиксаторах, мышцы живота свело судорогой. Нет. Только не это.
Вакуумные доилки сомкнулись на груди плотнее, высасывая воздух с чавканьем. Грудь вытягивалась, набухая молокообразной тянучкой, соски горели, будто в тисках. Фаллосы вонзались синхронно — вперёд, назад, — разгоняя поршни с масляным шипением. Клитор вспыхнул от разряда: электрический хлыст полоснул, заставив бёдра подпрыгнуть. Иглы выстрелили в кожу у входов, коля в такт ударам. Вера завыла, зубы сжаты. Её разум вопил: вырваться, сломать железо, вернуть контроль. Но тело... тело предавало, смазка текла по стволам.
Цех утопал в предрассветной тьме, лишь тусклые лампы мигали над станками. Пятнадцать других женщин корчились в унисон — стоны эхом отражались от ржавых балок, сливались в хор агонии и похоти. Одна напротив Веры изогнулась дугой, её фиксаторы скрипели. Ещё одна хрипела, слюна на подбородке. Вера увидела себя в их глазах: ноги раздвинуты, чулки трещат по швам от рывков. Колготки рвались клочьями, обнажая бледные бедра в поту. Она бормотала: «Прекратите... пожалуйста...». Голос тонул в гуле механизмов.
Толчки ускорились. Фаллосы набухали внутри, венки пульсировали, имитируя жилы. Вагина горела от трения, стенки цеплялись за ребристую поверхность. Анус пульсировал вокруг вторгшегося монстра, давление нарастало, заставляя сфинктер трепетать. Доилки ритмично чмокали, молоко капало на пол — станок доил её, как корову. Разряд по клитору ударил снова, сильнее: тело выгнулось, пятки стукнули по платформе. Иглы впились глубже, впрыскивая что-то жгучее. Вера забилась, фиксаторы впились в запястья. Желание рвалось наружу. Нет, нет, она не сломается. Она инженер. Контролирует.
Но разум трещал. Ужас — эти машины не знают жалости, они жрут волю. Экстаз — растяжение заполняло пустоту после мужа, той предательской боли одиночества. Она жаждала этого втайне: сдаться, раствориться в ритме, забыть расчётливую жизнь. Фаллосы долбили без устали, каждый толчок вышибал воздух из лёгких. Клитор дёргался от тока, как сердце в агонии. Груди болели сладко, доилки тянули, обещая разрядку. Чулки лопнули окончательно, лохмотья болтались на лодыжках. Стоны соседок подгоняли: все они падали, одна за другой.
Вера кусала губы до крови. «Я.. не... хочу...». Ложь. Глубже желание — подчиниться машине, стать частью шестерёнок. Толчки стали молотом: фаллосы врывались полностью, бились в матку и кишечник. Разряд хлестнул тройным импульсом, иглы закололи вихрем. Тело
Пришел домой раньше