день. День, когда он должен будет встретить ее на вокзале, улыбнуться, обнять, сделать вид, что ничего не было. День, когда начнется их новая жизнь — жизнь, в которой он знает правду, а она знает, что он, возможно, знает. Или не знает. Это уже неважно.
Важно было одно: он сам создал этот ад. И теперь ему в нем гореть.
Он побрел к своему корпусу, а за спиной всё звучали стоны его жены, смех чужих мужиков и звон рюмок за ее здоровье. За здоровье Лены — женщины, которая за сутки познала больше мужчин, чем за всю свою жизнь. И которая, судя по звукам, была абсолютно, безоговорочно счастлива.
Алексей проснулся от яркого солнца, бьющего в незашторенное окно. Несколько секунд он не мог понять, где находится. Пахло чужим бельем, детской присыпкой и чем-то кисловатым. Потом память вернулась — рывком, безжалостно. База отдыха. Домик номер двенадцать. Лена. Чужие мужики. Сутки непрерывного секса.
Он сел на койке, потирая виски. Часы на телефоне показывали половину первого. Обед. Он проспал всё утро. Организм, измученный бессонной ночью и нервным напряжением, просто отключился.
В семейном корпусе было тихо — мамаши с детьми ушли на обед в столовую или гулять к Волге. Алексей остался один. Он встал, умылся ледяной водой из-под крана, посмотрел на себя в зеркало. Из глубины заляпанного стекла на него глядел сорокапятилетний мужик с красными глазами, щетиной и затравленным выражением лица. Человек, который своими руками отдал жену на растерзание стае чужих самцов.
Желудок свело от голода. Он заставил себя дойти до столовой, взял поднос с каким-то супом и котлетой, сел за дальний столик. Еда казалась безвкусной, как картон. Он механически жевал, глядя в одну точку, и в голове крутилась одна и та же мысль: Я сижу здесь, ем суп, а в это время...
Картинка вставала сама. Лена — маленькая, хрупкая, в окружении гор мускулов. Ее тело, которое он знал вдоль и поперек, сейчас принадлежит им. Они делают с ней всё, что хотят. В любых позах. В любые отверстия. Без перерыва. Уже больше суток. Она такая миниатюрная по сравнению с этими бугаями — они могут сломать ее одним неосторожным движением, но вместо этого они берут ее снова и снова, и она стонет, кричит, кончает.
Он отодвинул тарелку. Кусок не лез в горло.
Надо позвонить. Узнать, как она. Хотя я знаю, как она. Просто услышать голос. Убедиться, что жива.
Он набрал номер. Гудки. На этот раз ответили быстро.
— Алло? — голос Игоря. Запыхавшийся, но довольный.
— Игорь, это Алексей. Дай Лену, пожалуйста.
На заднем плане — знакомые звуки. Ритмичные, влажные шлепки. Женские стоны. Ее стоны. Приглушенные, но не сдавленные — ритмичные, в такт шлепкам.
— Лена сейчас на тренажере, Лех, — в голосе Игоря промелькнула усмешка. — Занята немного.
В трубке грянул взрыв хохота. Много голосов — больше, чем вчера. Значит, те трое, что приехали ночью, все еще там. И, может, еще кто-то подтянулся.
— Слушай, я серьезно, дай ей трубку, — повторил Алексей, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — На пару слов.
Пауза. Слышно, как Игорь кому-то говорит: «Муж хочет поговорить. Дайте ей трубу, пацаны». Смех. Голос Коляна: «Пусть поговорит, чё уж там. Ленка, рот освободи».
Влажный, чмокающий звук — такой, будто что-то вытаскивают изо рта. Короткий стон Лены — то ли разочарования, то ли облегчения. Шлепки на заднем плане не прекратились. Значит, пока она говорит, кто-то продолжает.
— Лёш? — ее голос, хриплый, с одышкой. — Привет...
— Лена. Привет. Как ты?
Она откашлялась. На заднем плане — мужские голоса, смешки. Кто-то сказал: «Давай, Лен, не расслабляйся, работай
Кукловод