ищу острых ощущений для себя. Я ищу друга для своей жены. Она не знает об этом разговоре. Мне важно, чтобы человек был чутким и умел слушать. Если мой интерес не покажется вам странным, давайте встретимся на нейтральной территории, без нее, просто поговорить. Я хочу увидеть в ваших глазах, есть ли в них то тепло, которое я вижу на фото».
Перед тем как нажать «Отправить», он снова представил Лену. Её тонкие пальцы, сжимающие кофейную чашку. Её привычку кутаться в плед даже летом. Её испуганные, почти девичьи глаза, когда он однажды в шутку сказал, что ей бы пошло платье с открытой спиной.
Он не хотел её ни с кем делить. Он хотел, чтобы кто-то третий, молодой и искренний, сказал ей те слова, которые она уже не слышит от мужа, потому что слова мужа стали привычным фоном, вроде тиканья часов. Он хотел видеть, как она расцветет, смущаясь и краснея, и стать свидетелем этого чуда. Ревновать? Да. Но эта ревность была сладка, как предвкушение грозы в душный июльский полдень.
Он нажал «Отправить».
Звук уведомления утонул в шуме кондиционера. Дмитрий захлопнул ноутбук и откинулся в кресле. Впервые за долгое время его ладони были влажными. Он не знал, ответит ли Тимур, и что будет дальше. Он знал только одно: вернуться обратно в комнату, где горит желтый абажур, уже невозможно. Он сделал первый шаг по карнизу собственной морали, и под ногами, в семнадцати этажах вниз, мерцал равнодушный мегаполис.
В гостиной Лена перевернула страницу, даже не подозревая, что в эту секунду её муж придумал для нее новую реальность, где она, возможно, наконец перестанет прятаться сама от себя.
— --
Кафе называлось «Гоголь». Дмитрий выбрал его намеренно — ни пафоса «Пушкина», ни хипстерского гула «Даблби». Тихий полуподвал с тяжелыми шторами цвета бордо и запахом старых книг, которые никто не читает. Идеальное место для разговора, который хочется забыть или, наоборот, запомнить навсегда.
Он пришел на двадцать минут раньше. Сел спиной к стене, как привык за годы бизнеса, заказал эспрессо и уставился на дверь. Ладони потели, и это бесило. Сорок пять лет, сделка на полмиллиарда рублей не вызывала такого мандража, а встреча с двадцатитрехлетним психологом-бариста выбила почву из-под ног.
Тимур вошел без опоздания — минута в минуту. И Дмитрий понял: фотография в анкете врала. Врала в худшую сторону.
Парень оказался выше, чем можно было предположить. Широкие плечи, обтянутые простой белой футболкой, рельеф рук не показной, не бодибилдерский, а функциональный — такие бывают у пловцов или скалолазов. Двигался он мягко, почти неслышно, и, подойдя к столику, не плюхнулся на стул, а аккуратно отодвинул его, дождавшись кивка Дмитрия. Галантность старой школы, от которой у Дмитрия внутри что-то сжалось.
— Дмитрий? — голос у Тимура оказался низким, с легкой хрипотцой, но интонация теплая, обволакивающая. — Рад познакомиться лично. Тимур.
Рукопожатие было крепким, сухим и коротким. Без попытки самоутвердиться, но и без вялой неуверенности. Дмитрий отметил, что ногти у парня чистые, а взгляд прямой, но не сверлящий. Он смотрел так, словно действительно слушал.
— Спасибо, что пришли, — Дмитрий откашлялся. — Я понимаю, насколько... странно это выглядит со стороны.
— Странно? — Тимур чуть склонил голову набок, и в этом жесте мелькнуло что-то почти терапевтическое. — В психологии нет понятия «странно». Есть «непривычно» и «требует пояснения». Расскажете о ней?
Дмитрий выдохнул. Он готовился к неловким паузам, к сальным шуткам или, хуже того, к жадному любопытству. А получил спокойное приглашение к диалогу. Это подкупало.
Он говорил долго, сбивчиво, перескакивая с описания Лениной фигуры на ее привычку напевать Шуберта, когда она моет посуду.
Мой маленький братик