И Дмитрий понял: он не остановит это. Не потому, что не может. А потому, что не хочет. Он стал наркоманом собственных фантазий, и каждая новая деталь — алое белье, гладкая кожа, чужие взгляды — была дозой, от которой он не мог отказаться.
Дверь кабинета открылась. Вышла Лена. Чуть бледная после процедуры, но с горящими глазами.
— Всё, — сказала она тихо. — Я готова к отпуску. Поехали домой?
Дмитрий встал. Ноги были ватными.
— Поехали, — сказал он, и собственный голос показался ему чужим.
В машине она молчала, глядя в окно на проплывающие огни вечерней Москвы. Дмитрий искоса смотрел на ее профиль — острый подбородок, изящная линия шеи, новое каре, открывающее ухо с крошечной жемчужной сережкой. Он знал, что через три дня она сядет в самолет и улетит в страну, где ее будет ждать трое незнакомых мужчин. И он, ее муж, будет жить этажом выше, наблюдая, как его фантазии становятся реальностью.
— Дима, — вдруг сказала она, не поворачиваясь. — Спасибо тебе. За сегодня. За то, что убедил меня... попробовать что-то новое. Я чувствую себя... живой. Понимаешь?
Он понимал. Понимал слишком хорошо.
— Понимаю, — ответил он, и это было самое честное слово за весь день.
Остаток пути они проехали молча. Каждый думал о своем. Или, возможно, об одном и том же. О скорой разлуке. О чужом взгляде. О гладкой коже, которую скоро увидит кто-то другой.
Дома Лена ушла в ванную, а Дмитрий сел в кабинете и открыл ноутбук. Подтверждение брони на его тайный номер в Турции светилось на экране. Он закрыл глаза и увидел ее — в черном кружеве, с алыми ногтями, с гладкой кожей там, где раньше была запретная территория. И рядом — тени трех мужчин, чьи лица он знал только по фотографиям.
Он застонал — от боли, от желания, от бессилия что-либо изменить. А потом открыл ящик стола, достал початую бутылку виски и налил полстакана.
Впереди была целая неделя ада. Или рая. Он еще не решил.
— --
Ночь перед вылетом стала для Дмитрия испытанием, которого он не ожидал. Он лежал в постели, притворяясь спящим, и слушал, как Лена готовится. Из ванной доносились звуки — шорох косметички, щелчки флаконов, тихое жужжание фена. Он представлял каждое ее движение, и каждое отзывалось в нем новой волной тревоги и странного, почти болезненного возбуждения.
Она вышла из ванной около полуночи. Дмитрий сквозь полуприкрытые веки увидел, как она садится за туалетный столик в углу спальни. Зеркало в бронзовой раме, мягкий свет ночника. Лена — его Лена, та, что обычно красилась пять минут и то по праздникам, — сейчас сидела и тщательно, словно художник перед холстом, наносила макияж. Тональный крем, пудра, румяна. Тени — дымчато-серые, с перламутром. Тушь — в три слоя, отчего ресницы стали похожи на крылья ночной бабочки. И помада.
Она взяла тюбик — ярко-алый, тот самый, «цвет страсти», — и медленно, с наслаждением обвела контур губ. Затем заполнила цветом. В полумраке спальни ее рот стал похож на свежую рану — манящий, опасный, обещающий. Она поджала губы, промокнула салфеткой и критически осмотрела себя в зеркале.
Дмитрий смотрел, боясь дышать. Он видел, как она провела расческой по новому каре, взбила волосы пальцами, придав им небрежную, сексуальную растрепанность. Потом надела серьги — длинные, серебряные, с красными камнями, которые он подарил ей на пятую годовщину и которые она никогда не носила, считая «слишком вызывающими».
Она встала и подошла к шкафу. Достала платье. Дмитрий мысленно ахнул. Это было не то, что они купили вместе. Она, видимо, приобрела его тайно, без него. Короткое, едва
Алеся