и облегчением увидел, что она тянется к тем же «бронебойным» моделям: закрытые, с юбочками, темных цветов.
— Нет, — он аккуратно забрал у нее вешалку с черным танкини. — Давай посмотрим... это.
Он указал на бирюзовый раздельный купальник. Чашечки без пуш-апа, но с красивой драпировкой, плавки — классические, но без дурацкой юбки. Лена с сомнением посмотрела на бирку.
— Сорок второй размер. Мой. И цвет... он слишком яркий.
— Ты любишь бирюзу. У тебя бусы такие есть, прабабушкины.
Она удивленно вскинула брови — не ожидала, что он помнит. А он помнил всё. Каждую ее сережку, каждое колечко, каждый шрамик на коленке от детского падения с велосипеда.
Лена ушла в примерочную. Дмитрий сел в кресло для ожидающих мужей и приготовился к долгому и скучному процессу. Но через пять минут она вышла. И мир вокруг на секунду замер.
Бирюзовый цвет действительно был ее. Он подсвечивал фарфоровую бледность кожи, делал глаза глубже, а русые волосы — теплее. Купальник сидел идеально, подчеркивая тонкую талию и изящный изгиб бедер. Лена стояла, неестественно выпрямившись, прижимая руки к бокам, и смотрела на него исподлобья.
— Ну как? — голос дрожал.
— Потрясающе, — выдохнул он искренне. — Правда. Ты выглядишь... как с обложки. Только расслабь плечи. Вот так.
Она выдохнула и неуверенно улыбнулась. А потом вдруг повернулась к зеркалу боком, провела рукой по животу и сказала нечто, от чего у Дмитрия перехватило дыхание:
— Интересно, а Тимуру бы понравился такой цвет?
Повисла пауза. Дмитрий почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он открыл рот, но Лена уже нырнула обратно в примерочную, бросив через плечо:
— Пойду посмотрю что-нибудь еще.
Что-то изменилось. Словно щелкнул невидимый тумблер. Лена больше не была жертвой, которую он вел на заклание собственным фантазиям. Она стала соучастницей. И от этого осознания у Дмитрия сладко заныло в груди — и ниже.
Она выходила еще и еще. Наряды становились все смелее. Сарафан с открытой спиной, почти до ягодиц. Короткие шорты, открывающие стройные, гладкие ноги. Легкая туника из полупрозрачного шифона, которую она накинула поверх купальника, и сквозь ткань проступали очертания груди.
— Этот? — она крутилась перед ним, и в глазах ее плясали чертики. — Или этот слишком вызывающий? Тимур говорил, что любит естественность, но ведь и красота — это естественно?
Дмитрий сглатывал и кивал. Он чувствовал себя актером, забывшим роль. Он хотел раскрепостить жену — и она раскрепощалась, но стремительно, пугающе, целясь в какую-то свою, неизвестную ему мишень. И каждая примерка, каждый поворот ее тела перед зеркалом будили в нем странную, горьковато-сладкую ревность. Но вместе с ревностью приходило и другое чувство. Горячее. Липкое. Возбуждение.
Они дошли до отдела нижнего белья. Здесь Лена обычно ограничивалась функциональными хлопковыми комплектами пастельных тонов. Но сегодня она уверенно прошла к стойке с кружевом.
— Поможешь выбрать? — она подняла на него глаза, и в этом взгляде было что-то новое. Вызов. Кокетство. Она словно говорила: «Ты начал эту игру. Давай посмотрим, как далеко ты готов зайти».
Дмитрий кивнул, чувствуя, как горят уши.
Она взяла комплект — черный, кружевной, с крошечными трусиками-стрингами и бюстгальтером, едва прикрывающим соски. Прозрачные вставки, тонкие бретельки. Вещь, созданная не для носки, а для того, чтобы быть снятой.
— Я примерю, — сказала она буднично и скрылась за шторкой.
Дмитрий остался ждать. Сердце колотилось где-то в горле. Он представил ее в этом белье — и тут же перед глазами встала другая картина: Лена в этом белье, но не дома, в их спальне, а там, в Турции. В номере отеля. А рядом — не он, Дмитрий, а
Рыбкин рассказ