Одобрение и поощрение Тома — и то, как они отражались на Бренде — лишь сильнее раздражали Кейтлин с каждым годом их знакомства. У неё самой тоже была немаленькая грудь — хотя, конечно, не такая, как у Бренды, но достаточно большая, чтобы быть постоянной проблемой. Ей было ненавистно расти с этим — вечные взгляды подростков, не говоря уже обо всех этих старых извращенцах, которых стоило бы посадить. И боль в спине. После рождения детей всё стало ещё хуже. Кейтлин всегда хотела уменьшение груди — независимо от мнения мужа — но у них никогда не было лишних денег.
И вот — Бренда. Грудь намного больше, детей намного больше, но ни малейшего интереса к пластике. Более того, она, казалось, принципиально противилась этому — влияние Тома читалось во всём. Даже в одежде, если это вообще можно было назвать одеждой. Женщина, постоянно выставленная напоказ, очевидно чрезмерно сексуализированная, ходячая статуя плодородия. При этом она никогда не жаловалась — и лишь мягко, почти виновато выражала мысль, что жаловаться, по сути, не на что — что было до ужаса раздражающим (особенно для подруги), и с каждым годом она становилась всё менее восприимчивой к стыду, несмотря на то, что поводов для него было предостаточно! Как она вообще могла выйти на улицу в таком виде! Кейтлин сгорела бы от стыда, умерла бы от позора, имея такое тело, не говоря уже о том, чтобы размахивать им перед всеми.
И «Том, Том, Том». Всегда «Том». Бренда верила, что он по-настоящему её любит — а если и так, то его любовь якобы была бескорыстной, жертвенной. Разве она не видела, что её постепенно, но неуклонно превращали в сексуальный объект? В фетиш? Он был с ней не как с партнёршей, а как с объектом для удовлетворения — куклой для мастурбации — племенной самкой.
И этому действительно все должны аплодировать? Хлопать, когда Бренда идёт, покачиваясь в этих нелепых шлёпанцах на платформе, которые Том заставил её сегодня надеть? Ликовать при виде огромной груди, которая раскачивается в такт ее шагам? Смеяться и восклицать «какая прелесть», когда из сосков Бренды течет молоко, и они выскальзывают из ее купальника-ниточки, повисая над ее животом и заливая ей ноги? Кстати, только тогда она вообще это замечает. Умиляться, когда Том подходит сзади и начинает мять это непристойное вымя, будто это что-то милое и нежное, а не вопиюще неприличное поведение — вторжение в личное пространство, которое Бренду, похоже, совсем не смущает — она лишь хихикает, извивается и целует его в ответ?
Это было отвратительно, откровенно непристойно — и, как бы Кейтлин ни считала себя подругой Бренды... сама Бренда тоже была отвратительной и откровенно непристойной. Женщина без стыда — или та, которую приучили не испытывать стыда, выдрессировали — мужчина, который, прикрываясь любовью, на самом деле служил лишь собственным извращённым желаниям.
— А теперь — к самым важным новостям, — громко объявил Том, хлопнув в ладоши и возвращая Кейтлин из ее забвения.
— Бренди беременна, — пробормотала Кейтлин себе под нос, передразнивая его голос, и сама тихо фыркнула. Размер обнажённого живота на другой стороне бассейна невозможно было не заметить; её собственные беременности никогда не были такими. — Наверное, опять двойня, — скривилась она.
— Мы, — рука Тома поглаживала огромный открытый живот Бренды, её лицо сияло от удовольствия — ожидаем... Нет, это не новость, я думаю, вы все уже догадались! — Том рассмеялся вместе с гостями. Кейтлин изобразила фальшивый смешок — она надеялась, что не одна такая. — Нет, мы
Познакомились