Фантазия разворачивалась ярко, выверенно, как партитура на пюпитре.
Он входит в комнату. Без стука. Она делает вид, что не слышит — сидит за пианино, играет что-то медленное, печальное. Он подходит сзади, кладет руки ей на плечи. Ладони тяжелые, теплые, пахнут мукой и ванилью. «Алиса», — говорит он тихо, и она понимает по голосу: он все знает. Знает про анкету, про «папиков», про то, что она делает по ночам.
«Покажи мне», — просит он. Не приказывает, а именно просит, и от этой просьбы внутри все обрывается.
Она встает, поворачивается. Поднимает на него глаза — невинные, голубые, точно такой формы, как у него. «Ты правда хочешь?»
Вместо ответа он берет ее за подбородок, заставляет смотреть прямо. И в его глазах — та же мука, что и у нее. Тот же стыд. Тот же огонь.
Алиса выгнулась на кровати, всхлипнула. Пальцы ускорили темп.
В фантазии он целовал ее — медленно, сначала, словно пробуя запретный плод, потом все жаднее. Руки его скользили по ее телу, задирали одежду, находили самые стыдные, самые чувствительные места. Она стонала ему в рот, не сдерживаясь, извивалась, царапала его спину.
«Ты ведь этого хотела? Скажи».
«Да. Да, папа. Всегда».
И он брал ее. На пианино, которое издавало гулкий, хаотичный аккорд от их движений. На кровати. На полу. Где угодно. Главное — входить в нее, заполнять до конца, стирая грань между отцом и мужчиной, между запретным и желанным.
Алиса вскрикнула в пустой дом. Оргазм прокатился волной — острый, почти болезненный, заставляющий зажмуриться до цветных кругов. Она выгнулась дугой и рухнула обратно на подушку, тяжело дыша.
В открытое окно бил солнечный свет. Где-то пели птицы. В соседней комнате тикали часы.
Она полежала немного, глядя в потолок. Потом усмехнулась — криво, горько, довольно.
— Я испорченная, — прошептала она вслух, и от этих слов по телу прошла слабая, приятная судорога. — Я грязная, аморальная, извращенная.
Она не каялась. Никогда не каялась. Стыд для других — для тех, кто еще не понял своей природы. Она свою поняла давно.
Алиса встала, вытерла пальцы влажной салфеткой, поправила майку. И, не одеваясь, подошла к пианино, села и начала играть. Бах, прелюдия до-мажор. Чистая, строгая, почти математическая музыка. Никто не догадается. Никто никогда не догадается.
— --
2 июня, 11:15. Комната Дианы
В это же время Диана вернулась с тренировки. Мышцы гудели от нагрузки — полтора часа интенсивной работы: спарринги, отжимания, растяжка. Она скинула спортивную сумку в угол и стянула через голову мокрую от пота футболку.
В доме было тихо. Алиса играла Баха — монотонный, бесконечный подъем и спуск по клавишам. Диана знала, что ей положено делать после тренировки: душ, обед, подготовка к зачету. Вместо этого она легла на кровать в одних спортивных шортах и топе.
Тело все еще жило своей жизнью после нагрузок. Кровь бежала быстро. Кожа была чувствительной — каждое прикосновение простыни отдавалось где-то внутри. И мысли, которые Диана успешно давила весь день, снова полезли наружу.
Инга.
Сегодня утром Инга ушла в кондитерскую к отцу.Диана представила её там, в фартуке, поверх старой футболки, в застиранных до дыр джинсах, вечно растрепаную. И все равно она была красивой. Неправильной, хрупкой, болезненной красотой — как бездомный котенок, который не позволяет себя гладить, но смотрит так, что сердце разрывается.
Диана закрыла глаза. Рука сама скользнула по животу, ниже, под резинку трусиков.
Она представляла не секс. Секс с Ингой представить было почему-то сложно — он казался почти кощунством. Вместо этого воображение рисовало другое.
Они сидят на полу в комнате Инги. Той самой, которую Диана никогда не видела, но представляла по обрывкам
Как с ездили в гости к знакомому.