Он повернулся и пошел к выходу, бросив через плечо:
— Через полчаса накрывайте на стол. Я есть хочу. И дочь пусть сидит в своей комнате. Я хочу ужинать с хозяйкой. Наедине.
Дверь за ним закрылась, и Татьяна медленно выдохнула, чувствуя, как дрожат колени. Варя подскочила к ней, схватила за руку:
— Мам, я не уйду. Я останусь. Ты слышала, что он сказал? Он...
— Варя, — Татьяна повернулась к ней, взяла ее лицо в ладони, посмотрела в глаза. — Ты пойдешь в чулан, за бочками, где мы прятали муку. Там есть щель — ты увидишь стол. Ты будешь сидеть там и смотреть. И если он сделает что-то... если я крикну — ты выскочишь на улицу и побежишь к Елене, к Коле, к кому угодно. Поняла?
— Мам, я не могу...
— Можешь, — оборвала Татьяна. — Ты моя дочь. Ты все можешь.
Она поцеловала ее в лоб — быстро, сухо, как целуют перед операцией, когда не знают, увидятся ли снова, — и отпустила. Варя стояла, кусая губы, и в глазах ее блестели слезы, которые она не позволяла себе пролить.
— И не высовывайся, — добавила Татьяна тихо. — Что бы ты ни увидела. Что бы ни услышала. Ты сидишь тихо, как мышь. Обещай мне.
Варя молчала долгую секунду. Потом кивнула — один раз, резко, и скользнула в чулан, за бочки, в темноту.
Татьяна осталась одна. Сняла фартук, повесила на крючок, провела ладонями по волосам, собирая их в узел — выше, туже, чтобы шея осталась открытой, чтобы он видел: она не боится. Поправила вырезхалата — не закрывая, не открывая, оставляя как есть. Вдохнула. Выдохнула.
И начала накрывать на стол.
Татьяна расставила тарелки — глиняные, с синим ободком, бережно достала из буфета, куда складывала «для гостей». Гости теперь были такие. Она поставила графин с мутной самогонкой, которую берегла для мужа, — Коля любил пропустить рюмку после бани. Теперь это пойдет немцу. Она налила себе в стакан воды, выпила залпом, чувствуя, как дрожит рука. В чулане было тихо — Варя сидела за бочками, не дышала.
Дверь открылась без стука. Капитан вошел, и с ним в кухню втянулся запах одеколона и табака. Он сел за стол, не спрашивая, развалился на стуле, положил локти на скатерть — ту самую, кружевную, которую Татьяна вышивала зимами, сидя у печки.
— Водка? — он кивнул на графин. — Хорошо. Наливай.
Татьяна налила ему полный стакан, себе — четверть. Он посмотрел на ее стакан и усмехнулся:
— Мало. Лей полный. Ты будешь пить со мной.
— Я не пью, — сказала она ровно.
— Теперь будешь. — он взял графин и сам долил ей до краев, пролив немного на скатерть. — Пей, — он поднял свой стакан, глядя на нее поверх края. — За знакомство. За то, что мы теперь соседи. За то, что ты будешь хорошей хозяйкой.
Он выпил одним глотком, не поморщившись, и поставил стакан на стол. Татьяна поднесла свой ко рту — самогон обжег губы, горло, ударил в нос. Она сделала глоток, закашлялась, поставила стакан.
— Пей до дна, — сказал капитан, не повышая голоса. — Я сказал — за знакомство.
Она допила, чувствуя, как тепло разливается по груди, как расслабляются плечи, как немеют кончики пальцев. Она ненавидела это тепло — оно делало ее слабее.
— Хорошо, — он одобрительно кивнул и потянулся за хлебом. Его пальцы — крупные, с коротко стриженными ногтями — взяли ломоть, отломили кусок, макнули в соль. — Ешь. Ты бледная. Я хочу, чтобы ты была румяной. Как яблоко.
Любовницы..Миледи и её существо