Краузе наклонился над Варей, взял её за подбородок и повернул лицо к себе.
— Смотри на меня, — приказал он. — Когда я буду входить в тебя, ты будешь смотреть мне в глаза. Поняла?
Варя молчала. Её карие глаза были пусты, как у куклы, и смотрели сквозь него.
Краузе ударил её по щеке — резко, открытой ладонью, голова мотнулась в сторону, и на губе выступила свежая кровь.
— Я сказал — поняла?
— Поняла, — прошептала Варя.
— Громче.
— Поняла, — повторила она, и голос дрогнул.
— Gut.
Он отпустил её подбородок, перехватил член у основания и приставил головку к её входу — скользкому, влажному от спермы Вернера и её собственной крови. Варя почувствовала давление, чужой жар, и зажмурилась.
— Открой глаза, — сказал Краузе.
Она открыла.
Он вошёл — медленно, дюйм за дюймом, и Варя почувствовала, как её тело раздвигается, принимая чужую плоть. Это было сухо, болезненно — смазка Вернера уже вытекла, и член Краузе входил с натугой, растягивая кожу, заставляя её шипеть сквозь зубы.
— Какая узкая, — выдохнул Краузе, закрывая глаза. — Как будто я трахаю ребёнка.
Он остановился, давая ей привыкнуть, и Варя чувствовала, как он пульсирует внутри неё, как член наполняет её, заполняя пустоту, которую оставил Вернер.
— Смотри, — сказал он, кивая вниз. — Смотри, как я вхожу в тебя.
Варя опустила взгляд. Серые глаза Краузе блестели, и она увидела, как его член исчезает в её теле, как кожа натягивается вокруг него, как капелька крови смешивается со слюной на разбитой губе.
— Тебе нравится? — спросил он, начиная медленно двигаться — вперёд-назад, вперёд-назад, ритмично, как маятник.
Варя молчала.
— Я спросил — тебе нравится, когда тебя трахают?
— Нравится, — выдавила она.
— Что нравится?
— Нравится, когда меня трахают.
— Кто тебя трахает?
— Герр оберст-лейтенант.
— Имя, — потребовал он. — У меня есть имя.
— Краузе, — прошептала она.
— Полностью.
— Герр оберст-лейтенант Краузе.
— Gut.
Он ускорился. Теперь толчки стали глубже, резче, и стол заскрипел под тяжестью его тела. Краузе дышал через рот, сбиваясь, и Варя чувствовала его запах — пот, одеколон, табак и что-то ещё, кислое, металлическое, чужое.
— У неё хорошее тело, — сказал Краузе, обернувшись к Вернеру. — Тощее, как у мальчика, но внутри — огонь. Чувствуешь, как она сжимается?
— Я чувствовал, — ответил Вернер, закуривая папиросу. — Она сжимается, когда я кончаю. Как будто хочет выпить меня.
Татьяна, сидевшая на полу у стены, смотрела на это — на чужого мужчину, который трахал её дочь, на её дочь, которая лежала неподвижно, позволяя этому происходить. Она хотела закричать, вскочить, броситься на него, но ноги не слушались, и только пальцы впивались в ладони, оставляя кровавые полумесяцы от ногтей.
— Мама, — вдруг сказала Варя — тихо, почти беззвучно.
Татьяна вздрогнула.
— Мама, не смотри.
Голос Вари был ровным, мёртвым, но в нём звучала мольба — последняя искра человеческого достоинства.
— Закрой глаза, мама. Не смотри на меня.
Татьяна зажмурилась. Она слышала только скрип стола, тяжёлое дыхание Краузе и его хриплые стоны, которые становились всё чаще, всё громче.
— Ja, ja, ja, — забормотал он, переходя на немецкий. — Ich komme, ich komme, gleich...
Он кончил — с глубоким, гортанным выдохом, сжимая бёдра Вари так сильно, что пальцы оставили синяки. Он пульсировал внутри неё долго, бесконечно долго, и Варя чувствовала, как горячая струя заливает её, смешиваясь с семенем Вернера, стекая по ягодицам на скатерть, на вышитых петухов, которые теперь были мокрыми и липкими.
Краузе замер на мгновение, тяжело дыша, потом медленно вышел. Член его был всё ещё твёрдым, влажным от смеси спермы и крови.
Ленкина тетя и тетина нука