ей в глаза, давая время осознать, что произойдёт. Член его уже встал — толстый, твёрдый, с набухшей головкой, влажной от смазки. Он взял его в кулак, провёл по длине, сжимая, показывая Краузе, словно хвастаясь трофеем.
— Schau, — сказал он, обращаясь к Краузе, но глядя на Татьяну. — Посмотри, мать. Я беру твою дочь. Ты будешь смотреть, пока я не кончу. А потом, может быть, дам тебе облизать её.
Татьяна стояла у стены, вцепившись пальцами в подоконник, и смотрела. Она не могла отвести взгляд — её глаза были прикованы к члену Вернера, к тому, как он приставил его к промежности Вари, как раздвинул её половые губы большим пальцем, как примерился, толкаясь головкой во влажные складки.
Варя была суха. Она чувствовала, как головка упирается в её плоть, пытается войти, скользит по нежной коже, раздвигает, давит — и не может проникнуть. Вернер выругался по-немецки, сплюнул себе на пальцы, смазал член слюной, потом толкнулся сильнее, грубее, разрывая сухую плоть.
Варя вскрикнула. Руки её вцепились в края стола, пальцы побелели, и сломанное запястье отозвалось острой болью, но она не отпустила — вцепилась ещё сильнее, чтобы не закричать снова.
— Gut, — выдохнул Вернер, входя глубже. — Узкая. Тесная. Как девственница. Ты была девственница, kleine Varya? Или Коля уже успел?
Варя молчала, глядя в потолок. Муха ползла по балке, и Варя считала шаги мухи, чтобы не слышать его голоса, не чувствовать, как чужой член наполняет её изнутри, растягивает, причиняет боль.
Вернер начал двигаться — медленно, глубоко, каждый толчок выбивал из неё воздух, заставлял тело вздрагивать. Он наклонился над ней, упёршись ладонями в стол по обе стороны от её головы, и задышал ей в лицо — горячо, влажно, пахнуло табаком и чаем.
— Смотри на меня, — приказал он. — Смотри, когда я трахаю тебя.
Варя не смотрела. Она смотрела на муху, которая теперь ползла по потолку, и считала: раз, два, три, четыре...
Вернер ударил её по щеке — не сильно, но звонко, голова мотнулась в сторону, и муха пропала из виду.
— Я сказал — смотри.
Варя перевела взгляд на него. Голубые глаза Вернера были холодны, как зимнее небо, и в них не было ничего, кроме расчётливого удовольствия. Он двигался ритмично, размеренно, словно выполнял физическое упражнение, и только дыхание сбивалось, становясь чаще, тяжелее, хриплее.
— Краузе, — сказал он, не оборачиваясь. — Sie ist eng. Wie ihre Mutter, aber besser. У матери шире, она рожала. А эта — как ножны для моего ножа.
Краузе подошёл ближе, встал сбоку от стола, и Варя увидела его лицо — острые черты, лисья усмешка, зелёные глаза, которые впивались в её тело, раздевали его, рассматривали каждую складку, каждый мускул, каждую каплю пота, выступившую на коже.
— Kann ich? — спросил он, показывая на Варю.
— Spter, — ответил Вернер, не сбавляя темпа. — Сначала я. Потом ты. Пусть привыкнет.
Он ускорился — толчки стали резче, глубже, стол заскрипел под тяжестью двух тел, и чашка, стоявшая на краю, упала и разбилась, рассыпав осколки по полу. Татьяна вздрогнула, когда черепок ударился о её босую ногу, и снова перевела взгляд на дочь.
Варя лежала неподвижно, только тело её содрогалось от каждого толчка. Она не стонала, не плакала — только смотрела на Вернера пустыми глазами, и с каждой секундой внутри неё что-то умирало.
Вернер наклонился ещё ниже, почти лёг на неё, и зашептал в ухо — по-немецки, хрипло, сбиваясь:
— Мне нравится, как ты пахнешь. Страхом. Потом. Кровью. Ты пахнешь как добыча. Я буду трахать тебя каждый день, пока не сломаю. А потом найду
Вот так она стала SW