стыдом, с каплями пота на лбу, с закрытыми глазами и приоткрытым ртом. Красивая. Черт возьми, красивая. Он наклонился и поцеловал ее в губы — грубо, требовательно, одновременно ускоряя движения пальцев. Она замычала ему в рот, выгнулась дугой.
— Кончи для меня, — приказал он, отрываясь от губ. — Сейчас. На моих пальцах.
Она закричала — коротко, сдавленно, словно боялась, что услышит дочь. Ее тело содрогнулось, сжимаясь вокруг его пальцев. Он чувствовал каждую пульсацию, каждую судорогу. Долго, очень долго — она кончала сильнее, чем вчера. Волна за волной. Ее стоны перешли в хрип, потом в беззвучный крик. Когда она обмякла на постели, он вынул пальцы и облизал их, глядя ей в глаза.
— Вкусная, — сказал он. — А теперь — продолжение.
Он разделся полностью, не сводя с нее взгляда. Его член стоял — твердый, налитой, с багровой головкой, с которой уже сочилась капля смазки. Он взял ее руку и положил на свою плоть. Ее пальцы дрожали, но сжались вокруг ствола. Он застонал сквозь зубы.
— Ласкай, — приказал он. — Медленно.
Она подчинилась. Ее рука двигалась неуверенно, но послушно, скользя по всей длине. Он перехватил ее запястье, задавая ритм, показывая, как ему нравится. Она смотрела на его член — набухший, пульсирующий и чувствовала странное тянущее ощущение внизу живота, страшась признаться самой себе что испытывает возбуждение.
Ее пальцы скользили по стволу — неуверенно, с заминками, как крестьянка, впервые взявшая в руки дорогую ткань. Вернер смотрел на ее лицо: глаза закрыты, ресницы подрагивают, губы сжаты в тонкую линию. Она старалась не смотреть на его член — набухший, с багровой головкой, с каплей смазки, которая уже стекла по стволу и попала ей на пальцы. Но ее рука двигалась. Послушно. Медленно. Именно так, как он показал.
— Gut, — выдохнул он. — Теперь смотри на меня.
Она открыла глаза. В них стояли слезы — не горя, а стыда. Того особенного стыда, который приходит, когда тело предает разум. Ее грудь вздымалась под сбившейся сорочкой, на щеках горел румянец. Вернер провел ладонью по ее волосам — распущенным, спутанным, влажным от пота. Золотистая волна упала ей на плечи, закрыла грудь.
— Красивая, — сказал он по-немецки, зная, что она не поймет слова, но интонацию почувствует. — Sehr schn. И вся моя.
Он перехватил ее запястье, убрал руку с члена. Татьяна вздрогнула, словно ожидая удара. Но он лишь улыбнулся — той самой улыбкой, от которой ей становилось не по себе, — и поднес ее пальцы к своим губам. Поцеловал костяшки. Потом лизнул — там, где осталась его смазка. Ее глаза расширились.
— Твой муж... — он выдержал паузу, наблюдая за тем, как дергается жилка на ее шее, — он делал так?
Молчание. Только тиканье часов на стене. Где-то на улице — гортанный смех немецких солдат, звук лопаты, вонзающейся в землю. Они что-то строили. Укрепляли базу. Обустраивались надолго, по-хозяйски, и от этого обыденного шума — словно ничего не случилось, словно война уже кончилась их победой — Татьяне стало еще тошнее.
— Нет, — выдохнула она наконец. — Не делал.
— А тебе хотелось?
Она снова замолчала, но он увидел ответ в том, как дернулись ее бедра, как пальцы сжали простыню. Тело говорило за нее. Тело всегда говорило правду. Вернер усмехнулся и толкнул ее на спину — мягко, но властно, кладя ладонь на грудь и прижимая к постели.
— Сегодня ты узнаешь много нового, — пообещал он, наклоняясь к ее уху. — То, о чем ты даже не думала. То, чего ты хотела, но боялась. Я покажу
Мама лучшего друга, или женщина мечты