– Еще чего! Этот слизняк и мухи не обидит... – в голосе Риты прозвучала нотка брезгливого презрения, словно она говорила о чём-то отвратительном, но при этом хорошо знакомом.
– Понятно. Частично прозревший, тип Д. – Маша задумчиво кивнула, словно записывая что-то в невидимый блокнот. – Понятно.
– Э... – рискнул вмешаться я, чувствуя, как щемит под ложечкой от их пренебрежения, – а ничего, что я тут...
– Помолчи, когда женщины разговаривают! – слова Маши ударили, как ледяной хлыст. Её тон был настолько резок и холоден, что казалось, будто она вылила на меня ведро ледяной воды.
Её тон задел меня за живое. Да, я был извращенцем, охотно отдававшимся унижению и боли, но сейчас, в этот момент, когда меня унижали не ради моего же наслаждения, а просто так, из-за моего присутствия, стало невыносимо обидно. Это было другое, не то мазохистское блаженство, а унижение, бьющее по самому основанию моей личности.
– Нельзя ли быть повежливее? – огрызнулся я, чувствуя, как к щекам приливает краска стыда и возмущения.
В ответ лицо обожгла звонкая, жалящая пощечина. На мгновение мир сузился до этой острой боли. И мгновенно, предательски, я испытал то же самое, знакомое, но теперь искажённое до неузнаваемости чувство мазохистского экстаза, что и тогда, когда Рита била меня проводом. Это было жгучее, пульсирующее наслаждение, смешанное с острым стыдом, которое пронзило тело, заставляя сердце биться в бешеном ритме.
– Ты вполне можешь сделать из него очень... интересного раба, – в голосе Маши прозвучала тонкая нотка предвкушения, когда она произносила эти слова, глядя не на меня, а прямо в глаза Рите, словно обсуждая ценную вещь.
Рита, по-хозяйски прищурившись, перевела взгляд на меня. Её губы растянулись в хищной усмешке.
– Эй, – она обратилась ко мне, словно к дрессированной собаке, – хочешь быть моим рабом?
От этого прямого, до дрожи циничного предложения у меня по спине пробежал холодок, а желудок неприятно сжался. Оно попахивало чем-то гораздо более жутким, чем все прошлые "шутки", чем-то окончательным и бесповоротным. Даже для меня, извращенца, упивающегося болью и унижением, это было уже слишком. Я не был мазохистом до такой степени, чтобы полностью утратить себя. Поэтому я отрицательно помотал головой, изо всех сил пытаясь сохранить хоть остатки гордости в глазах.
– Не хочет, – разочарованно протянула Рита, демонстративно надув губы, словно капризная девочка, которой отказали в новой игрушке.
Маша лишь усмехнулась. Её глаза, похожие на тёмные агаты, блеснули в полумраке кухни. Она медленно шагнула вперёд, приблизившись ко мне почти вплотную. От неё повеяло холодом.
– Ничего. Мы заставим его прозреть, – её голос прозвучал не просто холодно, а зловеще, как шёпот надгробной плиты, предвещающий полное и окончательное погружение во тьму.
Их голоса не утихали, сплетаясь в какой-то вязкий, торжествующий гул. Я суетился у плиты, стараясь заглушить этот хищный шепот шкворчанием яичницы на старой, выгнутой сковороде. Ужин казался безвкусным, словно я жевал картон, а не еду. Я изо всех сил пытался не вслушиваться в их зловещий смех, который просачивался сквозь кухонный пар, обещая мне новые, еще не воображаемые муки. Огрызок вечера я провел в своей комнате, уткнувшись в тусклый экран телефона — это было мое единственное окно в мир, где не было полосатых халатов и ледяных взглядов.
Утро встретило меня неожиданной переменой декораций. На кухне, в мягком свете раннего солнца, сидела Маша. Она сменила свое строгое платье на домашнее — темно-синее в белый горошек. Этот подчеркнуто уютный, почти деревенский наряд смотрелся на ней пугающе: в нем она выглядела не как гостья, а как
Юлины колготки 2