полноправная хозяйка, окончательно «прописавшаяся» в нашей коммунальной преисподней. Она методично пила кофе, и в каждом ее движении читалось холодное, непоколебимое спокойствие.
Настоящий ад разверзся вечером, когда я, измотанный сменой, переступил порог своей комнаты.
Я замер. Дверь была распахнута настежь. В центре моей каморки, словно две фурии, распоряжались Рита и Маша. Все, что составляло мой хрупкий быт, было превращено в прах: книги со смятыми страницами валялись вперемешку с грязным бельем, одежда была сорвана с вешалок и растоптана, а личные вещи — те немногие якоря, что держали меня на плаву, — образовали на полу жалкую, бесформенную кучу.
— Приберись! — бросила Рита. Её голос, лишенный всяких эмоций, прозвучал как удар хлыста.
— Что за хрень?! — выдохнул я, чувствуя, как внутри закипает что-то давно забытое.
Это было уже слишком. Это была не просто «шутка», это было планомерное уничтожение моего последнего убежища. Красная линия не просто была пересечена — её стерли, растоптали каблуками. Внезапный, ослепляющий гнев ударил мне в голову, на мгновение вытеснив привычную покорность.
— Девчонки, вы в своем уме?! — я почти кричал, и мой голос дрожал от ярости. — Этот бардак устроили вы! Вы и будете его убирать!
Маша, все в том же нелепо-домашнем платье в горошек, плавно сократила дистанцию. Ее рука взметнулась почти лениво, но удар вышел звонким и тяжелым. Кожу на щеке обожгло огнем.
И в ту же секунду мой гнев, мой праведный бунт рассыпался, как карточный домик. На смену ему пришла знакомая, позорная волна: обжигающая смесь стыда и предательского, острого возбуждения. Я стоял перед ней, тяжело дыша, чувствуя, как лицо пылает не только от пощечины, но и от осознания собственного ничтожества.
— Ты, кажется, не понял с первого раза? — произнесла Маша ледяным, почти шепчущим тоном, от которого по спине пробежали колючие мурашки. — Я сказала: приберись. Сейчас же.
Жар от пощечины медленно растекался по лицу, пульсируя в такт бешеному сердцебиению. Я заставил себя поднять голову. Внутри всё клокотало от унижения, но где-то в самой глубине ещё теплился уголек сопротивления — жалкий, отчаянный протест человека, которого загоняют в угол.
— Нет, — выдохнул я, и мой голос, на удивление, прозвучал почти твердо. — Я не буду этого делать. Выметайтесь из моей комнаты. Обе.
Я сделал шаг вперед, пытаясь вернуть себе пространство, нависнув над Машей. Мне хотелось верить, что я выгляжу угрожающе, но я кожей чувствовал, как дрожат мои колени.
Рита, сидевшая на краю подоконника, звонко расхохоталась, запрокинув голову. Её полосатый халат опасно распахнулся, но она даже не обратила на это внимания, наслаждаясь моим бессильным бунтом. А Маша... Маша даже не вздрогнула. Она лишь слегка склонила голову набок, разглядывая меня с тем самым холодным, исследовательским интересом, который пугал сильнее любого крика.
— Гляди-ка, Рит, наш экземпляр решил показать зубки, — Маша изящно поправила складку на своем синем платье в горошек. — Как это трогательно. Мужской манифест в каморке три на три метра.
Она медленно, почти нежно, протянула руку и коснулась моей щеки — той самой, что ещё горела от её удара. Её пальцы были ледяными.
— Ты думаешь, у тебя есть выбор? — прошептала она, и её дыхание коснулось моих губ. — Посмотри на себя. Ты ведь уже проиграл. Ты стоишь здесь, пытаешься казаться сильным, а сам едва дышишь от восторга, что мы обратили на тебя внимание. Твое тело кричит о том, как сильно ты хочешь подчиниться. Скажи мне, «собственность», разве я не права?
Багровая пелена стыда застелила мне глаза. Она видела меня насквозь. Мой гнев, такой искренний секунду назад, начал таять, превращаясь в тяжелую,
Лолита тоже способна любить