Дмитрий услышал звук ключа в замке и отложил телефон экраном вниз — старая привычка, оставшаяся с тех пор, как он прочитал где-то, что перевёрнутый телефон перед женой символизирует открытость. Он сам не верил в такие мелочи, но жест прижился, и теперь рука сама совершала это микродвижение, стоило входной двери щёлкнуть. Это был их с Анной ритуал: сначала звук ключа, потом лёгкий скрежет — она всегда цеплялась плечом за косяк, потому что входила слишком быстро, будто врывалась, — затем короткая пауза, пока она снимала обувь, и тихий выдох, который он угадывал безошибочно. Сегодня выдох был длиннее обычного.
Он поднялся из кресла, захватив с журнального столика пульт и бессознательно убавляя громкость телевизора до едва различимого бормотания. В коридоре горел тёплый свет, и на фоне этого света её силуэт выглядел как акварельный рисунок, который кто-то оставил под дождём. Пальто сползло с одного плеча, волосы, утром собранные в строгий узел, рассыпались по правой стороне, и Анна, не оборачиваясь к нему, потянулась рукой к шее.
Это движение он знал слишком хорошо. Подушечки пальцев вдавливались глубоко, почти с отчаянием, пытаясь размять мышцу, проходящую вдоль лопатки. Когда она так делала, её локоть поднимался под странным углом, и вся поза становилась немного птичьей, уязвимой.
— Тяжёлый день? — спросил Дмитрий.
Вопрос прозвучал глупо, едва слетел с губ. Семь лет брака научили его, что такие вопросы задают не ради ответа, а ради того, чтобы человек услышал в голосе интонацию, означавшую: «Я здесь, и я никуда не денусь».
Анна наконец повернулась к нему. Уголки губ дёрнулись в попытке улыбнуться, но улыбка вышла усталой, словно смазанной.
— Нет, просто... последние две недели чёртов отчёт, и сегодня три совещания подряд. Спина сводит.
Дмитрий подошёл ближе. Он забрал у неё пальто, повесил на крючок, а когда его пальцы коснулись её плеч, Анна вздрогнула — не от холода, а от того, как резко напряжение отозвалось на прикосновение. Ему показалось, что под его ладонями не кожа и ткань блузки, а натянутые струны. Мышцы под лопатками были каменно-твёрдыми, и он, погладив большими пальцами вдоль позвоночника, нащупал узел с левой стороны — горячий, словно воспалённый, — и замер.
— Сильно болит? — спросил он тихо.
— Терпимо. Просто я, наверное, слишком много сижу в одной позе. Знаешь это ощущение, когда плечи врастают в уши?
Она попыталась пошутить, но её голос дрогнул на слове «уши», и шутка не случилась. Дмитрий промолчал. Он убрал руки, давая ей пройти в гостиную, а сам на минуту задержался в коридоре, глядя ей вслед. Походка Анны изменилась за последние месяцы: раньше, даже уставшая, она двигалась плавно, почти танцевально, теперь же каждый шаг давался с усилием, будто тело несло на себе невидимый груз.
Они устроились на диване. Анна скинула туфли и поджала ноги под себя, её левая рука снова инстинктивно потянулась к шее. Дмитрий сел напротив в кресле, не на диван, сохраняя пространство, которое ей сейчас было нужно.
— Давай я разберу массаж? — предложил он.
Когда-то это было их традицией: вечерний массаж. Он не был профессионалом, но его руки Анна называла умными. Она ложилась на живот, он садился рядом, разогревал ладони, растирал масло, и в эти моменты комната наполнялась чем-то большим, чем просто физическим контактом. Это была форма разговора без слов — ладони спрашивали, мышцы отвечали, вздохи становились подсказками. Но в последнее время традиция умерла незаметно, похороненная под лавиной дедлайнов и вечерней усталости, когда сил хватало только на то, чтобы доползти до постели.
Анна отрицательно покачала головой.
— Не сегодня. Я как оголённый нерв, даже прикосновения слишком.
В "Рубеже" без рубежей...