и не стал настаивать. Он понимал это состояние. У него самого оно бывало: кожа делалась гиперчувствительной, и любое касание, даже любящее, казалось вторжением. Он перевёл взгляд на окно, за которым медленно гасли последние отблески заката, и вдруг почувствовал странную, почти физическую боль, глядя на жену. Это была не жалость, нет — жалость унижает, он давно это усвоил. Это было другое: ощущение собственного бессилия перед лицом её усталости. Он мог зарабатывать, мог организовывать быт, мог решать проблемы, но вот взять и снять с неё напряжение, как снимают с вешалки пальто, не получалось.
Анна заметила его взгляд.
— Ты чего? — спросила она.
— Я думаю, — сказал он медленно, подбирая слова, — что мы с тобой взрослые, состоявшиеся люди, а позволяем работе выжимать нас как лимоны. Когда ты в последний раз делала что-то для себя?
— Ну... я купила кофе утром.
— Кофе — не считается.
Анна вздохнула, откинув голову на спинку дивана. Свет торшера упал на её лицо, тени обозначили морщинки в уголках глаз — не возрастные, а мимические, — и Дмитрий вдруг отчётливо вспомнил, как она смеялась три года назад, в отпуске на море. Тогда они целый день провели на пляже, Анна засыпала прямо на песке, а он смотрел, как волны слизывают следы от её ступней. Она проснулась без единой напряжённой мышцы, расслабленная, как довольная кошка. И он тогда подумал: «Вот такой я хочу видеть её всегда».
— Я серьезно, — продолжил он. — Ты пашешь на трёх проектах одновременно, у тебя уже хронический спазм. Помнишь, ты говорила про массаж?
— Я говорила тысячу раз.
— Ну так что?
— Дима, это дорого. Хороший массаж, не десять минут в спа-уголке торгового центра, а настоящий, профессиональный — это дорого. А ещё нужно время, запись, ехать...
— Давай я обо всём позабочусь, — перебил он.
Анна открыла глаза и посмотрела на него с сомнением. Дмитрий знал этот взгляд — так она смотрела, когда решала, стоит ли ему доверить какое-то дело. Он улыбнулся, стараясь вложить в улыбку всю уверенность, на какую был способен.
— Я найду место. Я оплачу. Я даже запись сделаю. Тебе останется только приехать и лечь.
— Звучит слишком хорошо, — пробормотала Анна.
— Так и задумано, — подхватил он.
Она сдалась быстрее, чем он ожидал, — видимо, усталость перевесила скепсис.
— Ладно, — сказала она. — Уговорил. Но выбирай место без этой эзотерической музычки с китами и причитаниями про чакры. Я хочу руки, просто руки, которые знают, что делать.
— Обещаю, — кивнул Дмитрий, и в груди у него разлилось тепло — то самое, какое бывает, когда предвкушаешь подарить кому-то радость.
Они посидели ещё немного, перебросились парой фраз о прошедшем дне, но разговор постепенно сошёл на нет. Анна отправилась в ванную, а Дмитрий остался в гостиной. Он слышал, как журчит вода, как она вздыхает там, за закрытой дверью, и эти звуки казались ему интимнее любых слов.
Он снова взял телефон. Открыл поиск, вбил «премиум массаж четыре руки» и замер, глядя на появившиеся картинки. Гладкие спины, маслянистый блеск кожи, четыре ладони на одном теле. Он не был дураком и понимал, что в индустрии массажа термин «четыре руки» ассоциируется с чем-то на грани эротики. На секунду ему стало не по себе — воображение нарисовало чужие пальцы на её пояснице, на бёдрах, на шее. Кольнуло под рёбрами что-то похожее на ревность, но странную, неоформленную, скорее похожую на щекотку. Он вспомнил слова Анны: «Я как оголённый нерв». И подумал, что, возможно, этому нерву сейчас нужны не его родные, но непрофессиональные ладони, а
Вальриса. Компромисс (часть 3)