В первую ночь я проснулась в три часа — без причины, просто открыла глаза в темноте — и первое, что почувствовала: тепло в животе. Как будто оно осталось со вчера. Как будто его взгляд оставил что-то внутри меня, и оно всё ещё там, тлеет.
Я лежала и злилась.
Злилась на себя — ровно, методично, как умеют злиться люди, привыкшие держать себя в руках. Я старший менеджер. Я не реагирую на незнакомцев на вечеринках. Я умная. Я знаю, как работают такие мужчины.
Знаю.
Я повернулась на бок. Закрыла глаза. Сказала себе: спать.
Рука сама потянулась вниз.
Я остановила её — почти сразу — и ещё несколько секунд лежала не двигаясь, прислушиваясь к себе с брезгливым любопытством. Потом всё-таки убрала руку. Подложила под щёку. Смотрела в темноту.
Не дождёшься, сказала я кому-то. Ему. Себе. Непонятно.
На второй день я работала. Это было спасением — совещания, таблицы, письма, люди, которым от меня что-то нужно. Всё работало нормально. Я нормально работала. Пила кофе, кивала, принимала решения.
Только один раз — в середине дня, без повода — вдруг вспомнила его пальцы на моём подбородке. Два пальца. Снизу. Движение такое спокойное, как будто он делал это тысячу раз. И я позволила.
Вот это я не могла переварить. Что я позволила. Что не отстранилась. Что стояла и смотрела на него снизу вверх, как...
Я открыла новый документ и начала печатать отчёт, которого никто не просил.
Второй ночью я всё-таки позволила себе.
Не сразу — долго лежала, слушала темноту, уговаривала себя, что просто хочу спать. Потом перестала уговаривать. Закрыла глаза.
Я не придумывала ничего особенного. Только его взгляд — тот, которым он смотрел, пока подходил. Медленно. Как на вещь. Как на что-то, что он уже решил взять.
Этого хватило. Быстро и почти тяжело.
Я лежала после и смотрела в потолок. Злость была другой — тихой, внутренней, почти смиренной. Как будто тело проголосовало без моего участия, и я просто узнала результат.
На третий день я поймала себя на том, что проверяю телефон.
Это было идиотски. Он не взял мой номер. Я не давала. Откуда он мог бы написать — непонятно. И всё равно я проверяла. Утром. В обед. По дороге домой.
Женя с работы спросила, всё ли у меня в порядке.
— Да, — сказала я. — Просто не выспалась.
Это была правда. Не вся, но правда.
Вечером третьего дня я сидела с книгой, которую не читала, и думала: он не позвонит. Таких мужчин много. Они говорят красивые вещи. Они не звонят. Это просто был момент на вечеринке, красивый и пустой, и завтра я про него забуду.
Телефон завибрировал в половине десятого.
Незнакомый номер. Я смотрела на экран несколько секунд.
— Приедешь в пятницу.
Никакого «это Виктор». Никакого вопроса.
Я поняла, что у меня участилось дыхание. Просто от текста на экране. Двух слов.
Я отложила книгу. Посидела. Потом написала: «Во сколько».
Не «кто это» и не «с какой стати». Сразу — «во сколько».
Вот тебе и умная, Александра Громова.
В ту самую первую пятницу всё и началось. Он встретил меня в загородном доме и без лишних слов повёл вниз, в полуподвальное помещение, переоборудованное под манеж. Там пахло опилками, дорогой смазанной кожей и конским потом.
— Раздевайся, — скомандовал он.
Я сняла платье и бельё, оставшись абсолютно обнажённой в прохладном воздухе манежа. Тело мгновенно покрылось мурашками — острыми, точечными, как от электрического разряда по всей коже. Но внутри, в самом низу живота, разливалось удушливое, плотное тепло. Жар расходился снизу вверх, по рёбрам, до горла.
Виктор подошёл ближе. Его запах ударил раньше, чем прикосновение: дорогой парфюм — что-то тяжёлое, с кедром и чёрным перцем —
Ночной перформанс